Иран для меня — родная страна, персы — родной народ. В священном городе Куме, в Зеркальной мечети, я устало прилёг на ковёр. Кругом молились. Зеркальные стены подхватывали молитвы и со скоростью света направляли их в бесконечность. Подошёл мулла, наклонился ко мне, лежащему, и спросил, в чём мой недуг, откуда усталость. Я исповедался. Он стал молиться обо мне, и зеркала возносили эту молитву, и я, православный, чувствовал благодарность к сердобольному шииту.
Ахмадинежад, грозный, возвышенный духом президент Ирана, принимал меня в своём доме, познакомил с женой, с детьми. Мы сидели среди ковров, пили чай. Его смуглая рука подносила к моему стеклянному стаканчику фарфоровый чайник, наполняла его золотым огненным чаем. Мы рассуждали о справедливости. И он сказал мне, что справедливость — это когда каждая сотворённая в мире вещь занимает соответствующее ей место.
В Тегеране я участвовал в грандиозном действе — в Ашуре, когда сотни тысяч иранцев совершают шествие в память о мученической смерти имама Хусейна и хлещут себя ремнями и цепями, причиняя боль, чтобы взять на себя боль всех страждущих в этом мире, всех погибающих от ран на поле боя, умирающих от пыток в застенках. Таинственный обряд, в котором иранец спасает мир от скорбей и болей и берёт эти боли и скорби на себя. Мне было больно от удара цепи, и я был счастлив, что в мире стало меньше скорбей.
В Бушере я касался ладонями громады атомной станции, возведённой на морском берегу. Русские инженеры показывали мне величественное сооружение, и я видел, как к причалам Бушера из моря подплывали длинноносые рыбачьи челны, и худые, чёрные от солнца рыбаки выгружали на берег громадных фиолетовых рыбин — те лежали на бетонном пирсе и вяло хлюпали хвостами.
В Ширазе на могиле поэта Саади иранский студент читал мне на персидском дивный стих о любви. А на форуме в поддержку палестинских бойцов я обменялся рукопожатием с бесстрашным генералом Сулеймани — стражем Исламской революции. Я плавал в тёплых водах Персидского залива, нырял в его зелёные глубины, а мимо меня проплывал гигантский танкер, и на его чёрном борту пламенела красная полоса, как лампасы на форме адмирала.
В Персеполе, этом удивительном пантеоне персидской цивилизации, я стоял перед барельефом иранского льва, и этот великолепный божественный зверь, прекрасный и благородный, был символом иранского народа, царственного в своих помыслах и свершениях.
Сегодня во все эти драгоценные для меня места впиваются израильские и американские ракеты. Растлители и людоеды острова Эпштейна погрузились на авианосцы, сели за штурвалы бомбардировщиков и насилуют Иран. Педофил Трамп одним ударом убил двести иранских девочек и обложил своё гниющее тело детскими трупиками. Палач Нетаньяху, делающий евреев самым кровавым в мире народом, строит Третий храм, складывая его из костей палестинцев, заливая в бетономешалки кровь младенцев.
Мы живём в дни величайших злодеяний истории. Нетаньяху и Трамп — кровавые выкидыши мировой цивилизации. Пусть островерхие минареты бесчисленных иранских мечетей превратятся в гиперзвуковые ракеты и опрокинут кровавый семисвечник.
Иранский лев, соверши свой великий прыжок