Вечер в квартире Ионовых начинался обычно, но закончился настоящим скандалом. Эдуард, сын Инги Викторовны, наконец решился сказать матери то, что скрывал от неё долгих пять месяцев. Он рассказал, что врачи обнаружили у будущего ребёнка синдром Дауна, и что они с Наташей, его женой, уже давно всё обдумали и приняли решение — сохранить беременность и растить малышку, какой бы она ни родилась. Однако это признание не просто расстроило Ингу Викторовну, а привело её в состояние крайнего раздражения и гнева, граничащего с яростью.
— И давно ты знаешь об этом кошмаре? — выкрикнула она, не в силах сдержать негодование.
— Мам, мы узнали пять месяцев назад, — виновато, но с попыткой сохранить спокойствие, ответил Эдуард. — Но мы надеемся на лучшее, ведь в таких делах иногда случаются ошибки, сами врачи об этом говорят...
— Пять месяцев, Эдик! — перебила его мать, и её голос звенел от возмущения. — Пять месяцев ты молчал! Ты представляешь, что я сейчас чувствую?
Инга Викторовна металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Каждый её жест, каждое движение выражали предельную степень недовольства. Взгляд, казалось, прожигал в сыне дыру, обещая всем и каждому неминуемую кару за любое возражение. Даже идеально нанесённый макияж, без которого она никогда не показывалась на люди, даже перед самыми близкими, не мог скрыть неестественной бледности, проступившей на лице. Её губы, всегда тщательно прорисованные, сейчас сжались в тонкую, едва заметную полоску.
— Мама, мы верим в лучшее, — твёрдо произнёс Эдуард, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя на фоне материнских криков он казался едва слышным. — Но даже если окажется, что диагноз верный, это ничего не меняет. Мы с Наташей будем любить нашу дочь и сделаем всё, чтобы она была счастлива.
— Ты собираешься привести в наш дом неполноценного? — взорвалась Инга Викторовна, её голос сорвался на визг. — Ты совсем спятил? Пять месяцев назад эту проблему можно было решить быстро и без последствий, а теперь ты что, кашу заварил?
— Ты предлагаешь сделать аборт? — Эдуард нахмурился, стараясь не поддаваться на провокацию. — Врачи, конечно, предлагали нам этот вариант, но мы с Наташей даже не рассматривали его.
— О, они отказались! — с сарказмом парировала мать, передразнивая его интонацию. — А с каких это пор такие серьёзные вопросы вы решаете за моей спиной, не посоветовавшись со мной?
— Потому что мы с Наташей — родители, мама, — спокойно, но твёрдо возразил сын. — Это наша ответственность и наш ребёнок.
— Ребёнок! — снова взвизгнула Инга Викторовна, останавливаясь напротив него. — С которым тебе стыдно будет нос высунуть на улицу, который принесёт в твою жизнь одни лишь бесконечные проблемы и горькие разочарования! Ты хоть понимаешь, на что подписываешься?
— Пусть так, мама, — Эдуард вздохнул, понимая, что переубедить её сейчас невозможно. — Это будут наши проблемы и наши разочарования.
Неожиданно для сына Инга Викторовна сбавила тон. Она поняла, что её крики лишь укрепят его в решении. Нужно было действовать тоньше, продуманнее. Она заставила себя успокоиться, понимая, что для достижения цели — избавления от неполноценного внука — нужен холодный расчёт и железобетонные аргументы, которые сын просто не сможет оспорить.
— Хорошо, сынок, — голос её звучал уже мягче, хотя внутри всё кипело. — Прости, что накричала. Просто эта новость меня просто оглушила. Я так разволновалась, что не сдержалась. Думаю, нам обоим нужно немного прийти в себя, остыть и как следует всё обдумать, прежде чем принимать окончательные решения.
— Я понимаю, мам, — кивнул Эдуард, немного расслабившись. — Мы с Наташей тоже первое время были в шоке. Приходи к нам в субботу на обед, спокойно всё обсудим.
«Двое против одного», — пронеслось у неё в голове. Это её не устраивало.
— Нет, Эдик, — тут же возразила она. — Невестке сейчас лишние волнения ни к чему. Давай мы с тобой встретимся вдвоём, где-нибудь в нейтральном месте, и спокойно поговорим, как мужчина с мужчиной.
— Но мы с Наташей всё решаем вместе, — напомнил Эдуард.
— Конечно, конечно, — легко согласилась Инга Викторовна. — Но для начала нам с тобой нужно согласовать позиции. Я твоя мать, и я имею право знать, что у тебя на уме. Договорились?
Когда за сыном закрылась дверь, Инга Викторовна, заместитель мэра по социальным вопросам, обессиленно опустилась в глубокое кресло. Она вспомнила, как радовалась, когда Эдик с Наташей сообщили ей о беременности. Она уже представляла, как будет гулять с внучкой, как все будут обращать внимание на элегантную женщину с коляской, как она будет гордиться тем, что одна, без мужа, смогла поднять сына, дать ему блестящее образование и поставить на ноги. И вот теперь всё рушится. Из её глаз сами собой потекли слёзы.
Но это были не слёзы жалости к ещё не родившемуся ребёнку. В эти секунды она оплакивала не чью-то искалеченную судьбу, а крушение собственных, выстроенных годами амбиций и надежд. Перед её мысленным взором на мгновение возникла отчётливая картина: она ведёт за руку девочку, во внешности которой явно читается синдром Дауна, и ловит на себе взгляды прохожих — кто-то сочувствует, а кто-то откровенно насмехается. Эта картина была невыносима.
— Этому не бывать, — вслух произнесла она в пустоту комнаты, словно закрепляя принятое решение. — Нужно действовать, и действовать быстро.
На следующий же день Инга Викторовна сидела в просторном кабинете заведующей перинатальным центром. Татьяна Васильевна, опытный врач, заметно суетилась перед высокой начальницей, предлагая то чай, то кофе.
— Да успокойся ты, Таня, садись, — махнула рукой Ионова. — Я к тебе не с проверкой, а за советом и помощью пришла.
Татьяна Васильевна, знакомая с Ингой Викторовной ещё с тех пор, как та не занимала столь высокий пост, насторожилась. Она присела напротив гостьи, ожидая продолжения.
— У меня, понимаешь, проблемы в семье, и серьёзные. И разобраться с ними без твоей помощи я не смогу. Ты ведь помнишь Фёдора и Елену Соколовых? Ну, тех, что в горах несколько лет назад погибли, когда лавина сошла?
Татьяна Васильевна кивнула.
— Так вот, Наташа, жена моего Эдика, она их дочь. Хорошая девушка, ничего плохого не скажу, — Инга Викторовна говорила с расстановкой, тщательно подбирая слова. — Пришла в наш дом не с пустыми руками, сына моего любит, и он её. И вот, казалось бы, живите и радуйтесь, внуков ждите. А вчера Эдик мне такое выдал, что у меня мир перевернулся.
Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:
— В общем, у них родится... как это теперь говорят... солнечный ребёнок. С синдромом Дауна. И ты сама прекрасно понимаешь, что значит такой ребёнок для семьи. Для меня, в моём положении. Не говоря уже о том, что Эдик с Наташей могут поставить крест на своей карьере и на нормальной жизни. Пойдут разговоры, сплетни, косые взгляды. Сама знаешь, на чужой роток не накинешь платок. А наш мэр, — она понизила голос, — таких скандалов вокруг своей команды не любит. Может и под благовидным предлогом попросить освободить кресло.
— Но как же так, Инга Викторовна? — удивилась Татьяна Васильевна. — Сейчас же эта патология видна на ранних сроках. Почему они не прервали беременность тогда?
— А потому что молодые, глупые, — с досадой ответила Ионова. — Решили, что справятся, что любовь всё победит. В общем, мне нужно, чтобы ты придумала, как сделать так, чтобы этого ребёнка в нашей жизни не было. Сама понимаешь, расходы я полностью беру на себя.
Татьяна Васильевна почувствовала, как по спине пробежал холодок. За все годы её работы в отделении, где она строго следила за законностью, не было ни одной тёмной истории с младенцами. «Как же быть? — лихорадочно соображала она. — Начальнице не откажешь, но и на такое идти...»
— А сколько времени до родов осталось? — осторожно спросила она, понимая, что разговор зашёл слишком далеко.
— Четыре недели, — отрезала Инга Викторовна, внимательно глядя на собеседницу. — Так что времени у тебя не так много. Подумай как следует, сделай что-нибудь. Я в долгу не останусь. Сама знаешь, скоро место главного врача освобождается, — многозначительно добавила она, а потом, сменив тон на просящий, продолжила: — Ты пойми, Таня, такой ребёнок всю нашу жизнь просто разрушит. Мне-то уже ладно, а у молодых вся жизнь впереди, столько планов, и всё прахом пойдёт.
Инга Викторовна поднялась, давая понять, что разговор окончен. Вслед за ней встала и заведующая.
— Я попробую что-то придумать, — тихо сказала она, хотя в голове не было ни одной дельной мысли.
Но, как ни странно, решение созрело у Татьяны Васильевны уже на следующий день.
Разговор с сыном получился долгим и выматывающим. Инга Викторовна перебирала аргументы, словно опытный игрок карты, но натыкалась на глухую стену его спокойной уверенности.
— Мы с Наташей всё решили, мама, — устало повторял Эдуард. — Мы будем растить нашу дочь, несмотря ни на что.
— Вы будете не растить, Эдик, — парировала мать. — В лучшем случае вы будете за ней ухаживать. Это две большие разницы. Ты понимаешь, что нормальной жизни у вас не будет?
— Я понимаю, что ты не слышишь меня, — вздохнул он.
— Хорошо. Давай я тебе тогда не на словах, а на деле покажу, что вас ждёт, если ты продолжишь упрямиться, — неожиданно предложила она.
— И как ты это сделаешь? — удивился Эдуард.
— В субботу сам всё увидишь, — загадочно ответила Инга Викторовна. — Жене ничего не говори, скажи, что на работе завал.
Как только за сыном закрылась дверь, она сразу же набрала номер директора интерната для детей-инвалидов.
— Алло, Тамара Яковлевна? Здравствуйте, Инга Викторовна беспокоит, — голос её звучал официально, но с оттенком заискивания.
— Здравствуйте, Инга Викторовна, — в трубке послышался встревоженный голос директора. — Слушаю вас. Как у нас дела? Новое оборудование уже получили?
— Да, получили, Тамара Яковлевна, спасибо, что интересуетесь, — ответила Ионова. — Установку уже начали? Хорошо. Но я, собственно, по другому вопросу. У меня к вам дело есть, причём весьма конфиденциальное, — подчеркнула она. — Мне нужно будет в субботу утром привезти к вам своего сына, провести для него небольшую экскурсию. Я потом заеду, все детали расскажу, но вы уж постарайтесь показать ему всё как есть, без прикрас. Особенно детей с синдромом Дауна, и желательно с самыми тяжёлыми сопутствующими осложнениями. Мне нужно, чтобы он своими глазами увидел, что это за крест на всю жизнь.
Тамара Яковлевна, проработавшая в интернате не один десяток лет, начинавшая с должности нянечки и прошедшая путь до директора, не утратила способности сострадать. Она искренне любила тех обездоленных детей, которых привозили сюда, словно бракованный товар. Поэтому слова Ионовой, произнесённые таким холодным, расчётливым тоном, больно резанули её по сердцу. Но она была достаточно опытна, чтобы не показывать своих истинных чувств.
— Хорошо, Инга Викторовна, — ровным голосом ответила она. — В котором часу вас ждать?
— Думаю, часов в девять утра подъедем. Мы с ним сначала пройдём по отделениям, а потом зайдём к вам в кабинет, поговорим, — инструктировала Ионова. — И пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы он понял: таким детям лучше живётся именно в вашем учреждении, под присмотром специалистов.
— Я постараюсь сделать всё, о чём вы просите, — глухо ответила Тамара Яковлевна, чувствуя, как внутри неё всё протестует против этой затеи.
С того самого дня, как Наташа узнала о проблемах со здоровьем будущей дочки, она ни разу не усомнилась в своём решении — этот ребёнок будет любимым и желанным, несмотря ни на какие диагнозы. Она чувствовала ответственность, но не как тяжёлый груз, а как осознанное и спокойное принятие своей новой роли. Мысль о малышке согревала её изнутри, и чем ближе подходил срок, тем сильнее становилось нетерпение. Часто по вечерам, оставшись наедине с собой, Наташа садилась в кресло, клала руки на округлившийся живот и тихо разговаривала с дочкой. «Ты не бойся ничего, маленькая, — шептала она, поглаживая натянутую кожу. — Мама всегда будет рядом. Мы всё с тобой преодолеем, и ты вырастешь самой счастливой девочкой на свете, я тебе обещаю».
Никакого страха перед неизвестностью Наталья не испытывала — она знала, что Эдик всегда подставит плечо, поддержит любую её инициативу. Их спальня за последние месяцы превратилась в настоящий читальный зал: повсюду лежали книги и брошюры о воспитании особенных детей, о методиках раннего развития, о том, как создать для малышки максимально комфортную и безопасную среду. Наташа часами изучала всё это, и в её глазах появился какой-то особенный, тёплый свет, какой бывает только у женщин, ждущих чуда. Эдик часто ловил себя на том, что, глядя на жену, сам начинает верить: да, всё будет хорошо, они справятся. Но стоило ему остаться одному, как в памяти всплывали слова матери, сказанные в тот вечер, и они, словно заноза, сидели в мозгу, отравляя каждую минуту покоя. «А вдруг она права? — спрашивал он себя. — А вдруг мы действительно не выдержим, сломаемся?»
Завтра мать собиралась нанести последний удар — показать ему воочию, что их ждёт, если они не одумаются. Эдик надеялся только на одно: чтобы Наташа ничего не узнала об этих его поездках и разговорах. Может, зря он ей не рассказал сразу? Может, вместе они бы уже нашли какой-то выход? Но теперь поздно сожалеть.
Утром Эдуард застал жену на кухне — она, как всегда, готовила завтрак. На плите шипел омлет с грибами, его любимый, а Наташа тем временем пила свой обязательный витаминный коктейль.
— Ты надолго сегодня? — поинтересовалась она, ловко переворачивая омлет лопаткой и ставя перед ним тарелку. — Надолго ли едешь?
Эдуард пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично:
— Не знаю, Наташ, но постараюсь обернуться побыстрее, чтобы успеть с тобой на прогулку. Давай сегодня к прудам съездим? А то мы там сто лет не были. Уточек покормим, на закат посмотрим, как тебе идея?
— Наша дочь должна видеть только красивое, — улыбнулась Наташа, присаживаясь напротив.
— И каким же образом она это увидит? — рассмеялся Эдик, принимаясь за еду.
— Она чувствует всё то же, что и я, — совершенно серьёзно ответила жена, глядя ему прямо в глаза. — Мы с ней одно целое. И если мне хорошо, то и ей хорошо.
— Ну, тогда договорились, — кивнул он. — А когда мы, кстати, имя ей выберем? Всё тянем, скоро уже рожать.
— Не торопись, — отмахнулась Наташа. — Вот родится наша девочка, мы на неё посмотрим, и сразу поймём, как её зовут. Я в этом уверена.
— Ладно, убедила, — Эдик быстро доел, чмокнул жену в макушку и направился к выходу. — Всё, я побежал, а то опоздаю. Вечером созвонимся.
Дорога до посёлка, где располагался интернат, пролегала через бескрайние поля. Справа и слева, насколько хватало взгляда, колыхалось ярко-жёлтое море подсолнухов. Инга Викторовна всю дорогу хранила молчание, словно копила энергию для решающего разговора с сыном.
— Как Наташа? — спросила она, когда машина свернула на просёлочную дорогу, ведущую прямо к воротам.
Эдуард вздохнул, стараясь сдержать раздражение.
— Мама, я понимаю, ты желаешь нам только добра, — начал он спокойно. — Но мы с Наташей уже всё решили. И сегодняшняя поездка, честно говоря, кажется мне пустой тратой времени. Она ничего не изменит, поверь.
— Что ж, — Инга Викторовна усмехнулась, — тогда я, пожалуй, вывешу белый флаг и сдамся. Только запомни: помощи от меня не жди. Я не собираюсь посвящать остаток жизни бесконечным походам по больницам и реабилитационным центрам без малейшей надежды на то, что ребёнок когда-нибудь станет нормальным. Это твой выбор, тебе и расхлёбывать.
Машина подъехала к воротам, охранник, взглянув на номера, мгновенно открыл шлагбаум и тут же набрал номер директора. Тамара Яковлевна уже стояла на крыльце. Когда гости вошли в её кабинет, их взору предстал накрытый стол с чаем и угощениями, но ни Эдик, ни его мать не проявили к еде никакого интереса.
— Извините нас, Тамара Яковлевна, — сказала Инга Викторовна, проходя к столу и жестом приглашая сына сесть. — Вы ведь в курсе, зачем мы сюда приехали. Давайте сразу перейдём к делу.
Тамара Яковлевна кивнула и повела их по отделениям. Увиденное повергло Эдуарда в оцепенение. Директор, выполняя просьбу начальницы, провела их в блок, где содержались самые тяжёлые пациенты. Он на мгновение представил, что с этим придётся сталкиваться каждый день, без выходных и отпусков. «Я-то хоть на работе могу спрятаться, — подумал он, — а Наташа? Выдержит ли она такой груз? Может, мать права, и не стоит испытывать судьбу?» Но тут же устыдился своих мыслей.
Когда они вернулись в кабинет, Тамара Яковлевна, взглянув на Эдуарда, сказала:
— Я не собираюсь вас в чём-то убеждать, молодой человек. Но поверьте моему опыту: таким детям, как те, кого вы только что видели, действительно лучше живётся в стенах нашего учреждения. Условия, как вы могли заметить, у нас достойные. А для внучки Инги Викторовны мы готовы выделить отдельную палату и персональную няню.
Ингу Викторовну при этих словах передёрнуло, но она сдержалась, лишь побелевшие костяшки пальцев, сжавших сумочку, выдали её раздражение. Она даже мысленно не допускала, что этот ребёнок будет иметь к ней хоть какое-то отношение.
— Тамара Яковлевна, — перебила она, — мы с вами обсуждали документальную сторону вопроса. Всё остаётся в силе?
— Да, разумеется, — ответила заведующая. — Но, если вы в будущем захотите навещать ребёнка, никаких препятствий не будет.
— Нет, — отрезала Инга Викторовна, — лучше сразу оборвать все концы. Чтобы никаких связей, никаких напоминаний.
Дорога обратно прошла в таком же молчании, как и путь туда. Лишь перед самым въездом в город Инга Викторовна попросила сына остановиться у небольшого придорожного кафе. Они заказали холодный чай и пару десертов. Дождавшись, когда официант отойдёт, мать заговорила:
— Я не требую от тебя окончательного ответа прямо сейчас, — начала она, помешивая ложечкой чай. — Но я хочу, чтобы ты подумал вот о чём. Представь: пройдёт несколько лет, и у вас с Наташей, возможно, родится здоровый ребёнок. Как вы думаете, какое у него будет детство? Вы будете уделять ему время по остаточному принципу, потому что всё свободное время будет уходить на уход за больной сестрой. Но это ещё полбеды. Главное — он станет изгоем среди сверстников. Дети жестоки, ты сам знаешь. Они будут дразнить его, смеяться, что у него сестра-уродка. Он не сможет никого пригласить в гости, будет стесняться своей семьи. Скажи, за что он должен страдать? За ваш эгоизм?
Эдуард молчал, опустив глаза. Потом тихо произнёс:
— Наташа, возможно, не согласится. Особенно если узнает, что мы с тобой затеяли.
— А Наташа ничего не узнает, — твёрдо сказала Инга Викторовна. — Я всё продумала. Всё будет шито-крыто. Главное, чтобы ты был согласен.
Продолжение :