Предыдущая часть:
У Эдика перехватило дыхание, а по спине пробежал ледяной холод. «Как я мог забыть? — пронеслось в голове. — Как я мог оставить это под ковром? Ведь мама говорила спрятать так, чтобы никто никогда не нашёл!» Он вспомнил тот день, когда Инга Викторовна принесла эти документы и велела убрать их подальше. Он предложил уничтожить их, сжечь, но мать покачала головой: «Ни в коем случае, Эдик. Такие документы должны храниться. Всякое может случиться». И вот теперь они лежат на столике, и Наташа смотрит на него пустыми, чужими глазами.
Он застыл в дверях, не в силах сделать ни шагу. Всё, что он так старательно строил последние полгода — их спокойная жизнь, надежда на будущее, доверие жены, — всё это в одно мгновение рассыпалось в прах.
— Где моя дочь? — спросила Наташа. Голос её звучал ровно, но в нём не было ни капли тепла — только холодная сталь.
— Милая, — залепетал Эдик, чувствуя, как пересыхает во рту, — ты же знаешь... наша дочь родилась мёртвой, врачи сказали...
— Я спрашиваю тебя в последний раз, — перебила она, не повышая тона, но от этого её слова звучали ещё страшнее. — Где. Моя. Дочь.
— Наташа, подожди, не горячись... мы хотели как лучше... мама говорила, что с таким ребёнком у нас нет будущего... — бормотал Эдик, уже понимая, что любые оправдания бесполезны.
— Я повторяю, — голос Наташи оставался ледяным, но в нём появилась едва заметная вибрация, как у натянутой струны, — где моя дочь?
— Я... я не знаю точно, — выдавил из себя Эдуард, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Её увезли в какой-то пансионат. Мама сказала, что это хорошее место... что так будет лучше для всех... и для неё тоже...
Эдуард, запинаясь и путаясь в словах, принялся повторять жене всё то, что когда-то внушила ему мать, — про тяжёлую ношу, про отсутствие перспектив, про то, что они хотели как лучше. Но Наташа даже не пыталась вникнуть в его бессвязные оправдания. Она смотрела на него и не узнавала: за несколько минут человек, которого она любила и считала родным, превратился в её глазах в жалкое, скользкое существо, которое корчится на раскалённой сковородке, зная, что обречено, но всё ещё пытается найти лазейку. Ей было физически противно на него смотреть. Как могла она любить это ничтожество, которое ради собственного комфорта и спокойствия, не моргнув глазом, пожертвовало собственной дочерью?
— Наташа, ну послушай... если хочешь, я завтра же узнаю, куда её увезли, — залепетал он, заметив её взгляд. — Я поговорю с мамой, мы что-нибудь придумаем... Может, заберём её домой и будем воспитывать? Всё можно исправить, правда?
— Звони матери, — перебила Наташа, и голос её был ровным, как лезвие ножа. — Пусть едет сюда. Немедленно. Я хочу сегодня же знать, что произошло.
— Но, милая, уже поздно, — попытался возразить Эдик, выдавив жалкое подобие улыбки. — Давай всё обсудим утром. Ты же знаешь поговорку: утро вечера мудренее. Может, завтра ты на всё это посмотришь по-другому...
— Звони, — повторила она тем же ледяным тоном, и он понял, что спорить бесполезно.
Эдик вышел на кухню и, прикрыв за собой дверь, набрал номер матери. Сквозь неплотно прикрытую дверь Наташа слышала его приглушённый, виноватый голос — он оправдывался, словно нашкодивший школьник, которого застали на месте преступления. Когда он вернулся в гостиную, лицо его было белее мела.
— Она сейчас приедет, — выдавил Эдик и, не в силах больше стоять на ногах, сполз по стене на пол, закрыв лицо руками.
Инга Викторовна появилась минут через сорок. Наташа сама открыла ей дверь — Эдик так и сидел в гостиной, в состоянии полной прострации, не реагируя ни на что. Свекровь сдержанно кивнула, прошла в комнату и опустилась в кресло. Внешне она сохраняла полное спокойствие, и только пальцы рук, мелко подрагивающие на подлокотниках, выдавали внутреннее напряжение.
— Наташа, — начала она ровным, почти официальным тоном, — я буду говорить с тобой не как с взбудораженным подростком, а как со взрослой, разумной женщиной. Да, мы с сыном приняли решение оставить ребёнка в специализированном интернате. И чтобы избавить тебя от лишних переживаний, мы сказали, что девочка родилась мёртвой. Ты должна понять и принять: это было единственно правильное решение. Такие дети не просто отстают в развитии — их сопровождает целый букет сопутствующих заболеваний, которые с годами будут только усугубляться. Если бы мы забрали девочку домой, ты бы очень быстро превратилась в измотанную, вечно раздражённую сиделку. А мой сын, мой единственный сын, всю оставшуюся жизнь носил бы на плечах непомерный груз вины. Мужчины в таких ситуациях слабы. Скорее всего, он начал бы снимать стресс алкоголем и постепенно спился бы.
Инга Викторовна замолчала, ожидая реакции, но Наташа молчала, глядя на неё в упор. Это молчание выбило свекровь из колеи, и она продолжила уже другим, более просительным тоном:
— Наташенька, неужели ты готова променять те тёплые отношения, которые у вас с Эдиком сложились, на те страдания, которые я только что обрисовала? Подумай, что ты делаешь.
Наташа несколько мгновений смотрела на неё, потом заговорила — спокойно, без надрыва, но каждое слово било точно в цель:
— Инга Викторовна, знаете, мне вас даже немного жаль. Вы не человек — вы биоробот с запрограммированным набором функций. Вы просто не способны чувствовать. Но не волнуйтесь, я никогда не обращусь к вам за помощью. Живите с сыном в своём иллюзорном, стерильном благополучии. Я даже не пойду в полицию — при одном условии. Завтра же, вы слышите? Завтра же мы едем туда, куда вы упрятали мою дочь. И вы сделаете всё возможное и невозможное, чтобы к вечеру я вернулась домой с ребёнком.
Она перевела взгляд на Эдика, который так и сидел на полу, не поднимая головы.
— А ты, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — вернёшь все вещи в детскую. Я не думаю, что вы их выбросили. Скорее всего, они пылятся где-нибудь на даче. Займись этим.
Она развернулась и ушла в спальню, оставив их вдвоём расхлёбывать то, что они сами натворили. Наташа легла на кровать и, глядя в потолок, принялась представлять завтрашний день. Она увидит свою дочь. Она обнимет её, заберёт домой и сделает всё, чтобы наверстать упущенные месяцы. Уже под утро она провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений.
Когда Наташа вышла из спальни, Эдик и Инга Викторовна сидели на кухне, усталые, с покрасневшими глазами — по всему было видно, что они не сомкнули глаз. Перед ними стояли остывшие чашки с кофе.
— Наташа, — Эдик вскочил со стула, едва она появилась в дверях. — Тебе кофе налить?
— Спасибо, у меня нет времени на китайские церемонии, — отрезала она, даже не взглянув на него. — Мы сейчас собираемся и едем. За моей дочерью.
— Наташенька, — Инга Викторовна попыталась встать, но ноги, казалось, не слушались её, — давай хотя бы обсудим всё спокойно. Нельзя же рубить с плеча, не подумав о последствиях.
— Мне кажется, вы с сыном достаточно времени обсуждали за моей спиной судьбу моего ребёнка, — голос Наташи зазвенел, впервые сорвавшись на крик. — Хватит. Теперь решать буду я. И последнее: я сейчас еду. Куда — в полицию или в интернат, где находится моя дочь, зависит только от вас.
Поняв, что загнана в угол, Инга Викторовна молча взяла телефон и набрала номер.
— Доброе утро, Тамара Яковлевна, — сказала она устало. — Я сейчас к вам приеду. Вернее, мы приедем — я, сын и невестка.
Наташа была готова через десять минут. Они вышли на улицу, и Инга Викторовна распорядилась:
— Эдик, поедем на твоей машине. Мою там слишком хорошо знают, а нам лишнее внимание ни к чему. Хотя, наверное, теперь уже всё равно... Шила в мешке не утаишь.
Эдик молча кивнул и направился к внедорожнику. Всю дорогу стояла тяжёлая, гнетущая тишина. И только когда за деревьями показался знакомый забор интерната, Инга Викторовна не выдержала:
— Наташа, скажи мне честно: зачем ты хочешь разрушить нашу жизнь ради ребёнка, который никогда не оценит твоих жертв? Может, хватит играть в мать-героиню? Давай развернёмся и поедем домой, забудем этот инцидент, как страшный сон.
Наташа несколько секунд молчала, собираясь с мыслями, потом ответила — тихо, но так, что каждое слово врезалось в память:
— Инга Викторовна, скажите мне вот что: а если бы Эдик родился с такой же болезнью, вы бы его тоже так легко списали со счетов? Сдали бы в интернат и забыли, как будто его никогда и не было?
Тело женщины дёрнулось, словно от удара током. Она никогда не рассматривала ситуацию под таким углом. Маска непоколебимой уверенности в своей правоте сползла с её лица, обнажив растерянность и страх. Впервые за много лет она задумалась о том, что, возможно, совершила непоправимую ошибку.
Дальнейшее произошло очень быстро. Инга Викторовна одна вошла в кабинет Тамары Яковлевны, оставив сына и невестку в холле. Эдик, не поднимая глаз, попытался взять Наташу за руку, но она отдёрнула ладонь, будто к коже прикоснулось что-то мерзкое, скользкое.
— Наташа, я понимаю, что виноват, — забормотал он, не глядя на неё. — Не надо было слушать маму... Но я ведь только о тебе думал, о нас... Я согласился, потому что жалел тебя, не хотел, чтобы ты мучилась... Теперь я буду на твоей стороне, всегда. Я стану самым лучшим отцом. Я не смогу без тебя, слышишь?
В этот момент из кабинета вышла Тамара Яковлевна и жестом пригласила Наташу следовать за ней. Эдик порывисто вскочил, но заведующая властно подняла руку:
— А вы, молодой человек, подождите здесь.
Когда они завернули за угол и пошли по длинному коридору, Тамара Яковлевна заговорила, не оборачиваясь:
— Я очень рада, что правда открылась. Сама места себе не находила все эти месяцы, каждую ночь не спала. Знаете, я почему-то чувствовала, что девочка у нас надолго не задержится, что за ней придут. В своё оправдание могу сказать только одно: за Леночкой здесь хорошо ухаживали. Она получала все необходимые процедуры, массажи, и уже почти научилась сидеть. А улыбается она... Вы сами увидите.
Она шла вперёд уверенной походкой, но, обернувшись, увидела, что по щекам Наташи текут слёзы. Это были не слёзы боли или отчаяния — это были слёзы предвкушения долгожданной, самой главной встречи в её жизни.
Когда они вошли в светлую комнату, больше похожую на обычную детскую, чем на больничную палату, Наташа почувствовала, как подкашиваются ноги. Возле кроватки сидела молоденькая медсестра и что-то весело рассказывала малышке, помахивая яркой погремушкой.
— Как наша Леночка сегодня? — спросила Тамара Яковлевна, подходя ближе.
— Замечательно! — откликнулась девушка. — Смотрите, как она игрушки держит — пальчики не разжать!
Наташа медленно, боясь спугнуть мгновение, приблизилась к кроватке. Директор жестом показала медсестре выйти.
— Амалия... — прошептала Наташа, наклоняясь к ребёнку. — Здравствуй, моя девочка. Как же мне тебя не хватало... Теперь мама всегда будет с тобой, обещаю.
Она осторожно протянула руку, и малышка тут же ухватила её палец крошечным кулачком и сжала так крепко, будто боялась, что мама снова исчезнет.
— Какая же ты красивая... — прошептала Наташа, чувствуя, как грудь распирает от любви. — Можно я возьму её на руки?
— Конечно, можно, — улыбнулась Тамара Яковлевна. — Она ваша.
Наташа бережно, словно величайшую драгоценность, взяла дочку на руки. Девочка доверчиво прильнула к ней, положив головку на плечо.
— А почему вы называете её Леной? — вдруг спросила Наташа, смахивая слёзы. — Её же зовут Амалия.
— В документах она записана как Елена, — пояснила директор. — Видимо, Инга Викторовна распорядилась так, чтобы скрыть связь.
— А я назвала её Амалией, — тихо сказала Наташа, глядя на дочку. — В честь ангела-хранителя, который открыл мне глаза и привёл к ней.
Девочка, словно понимая, о чём речь, довольно загукала и погладила мать по щеке пухлой ладошкой.
— Она узнала меня, — с удивлением и восторгом прошептала Наташа.
— Вполне возможно, — кивнула Тамара Яковлевна. — Кто знает, как работает мозг младенцев, особенно таких, солнечных. Природа, забирая что-то, всегда даёт взамен другой дар.
К вечеру супруги Ионовы с дочерью вернулись домой. В квартире уже вовсю хозяйничала Инга Викторовна — детская мебель и вещи были возвращены на свои места, на кухонном столе выстроились баночки с детским питанием, а в каждой комнате стояли вазы со свежими цветами. Увидев в прихожей невестку с ребёнком на руках, она замерла, не зная, как себя вести. Потом перевела взгляд на малышку и вдруг... заплакала. Опустившись на пол, она повторяла снова и снова, словно в бреду:
— Что же я наделала?.. Господи, что же я наделала?..
Но эти слёзы не тронули Наташу. Она крепче прижала к себе дочку, словно боясь, что всё происходящее — лишь сон, и сказала твёрдо, не допуская возражений:
— Инга Викторовна, вам пора. И, пожалуйста, в будущем избавьте нас с дочерью от своих визитов.
Женщина с трудом поднялась. Наташа отметила, что за эти сутки свекровь постарела лет на десять — осунулась, сгорбилась, под глазами залегли тени. Она молча взяла сумку и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:
— Завтра я займусь документами и привезу свидетельство о рождении. Но мне понадобятся те бумаги, что ты нашла, и твой паспорт.
— Привозить не надо, — отрезала Наташа. — Пришлите курьером.
Эдуард всё это время не решался войти в комнату. После ухода матери у него теплилась надежда, что Наташа сменит гнев на милость и они останутся семьёй. Но когда она, уложив дочку в манеж, повернулась к нему, он понял: надежды нет.
— Ты тоже можешь идти, — сказала она спокойно, глядя сквозь него. — Твои вещи я соберу завтра. Вечером сможешь их забрать. А сейчас уходи. Нам с дочерью нужно побыть одним.
— Наташа... — начал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мы же поговорим завтра? Ты выслушаешь меня?
— О чём нам говорить? — она покачала головой. — Ты сделал свой выбор, когда отказался от дочери. Мы с ней этот выбор не оспариваем.
Он постоял ещё мгновение, словно надеясь на чудо, потом, опустив плечи, вышел.
Месяц спустя Наташа уже не представляла, как раньше жила без своего зеленоглазого чуда. Жизнь до Амалии казалась теперь блёклым сном, а настоящая, яркая, началась только сейчас. Каждую минуту, каждую секунду она посвящала дочери, стараясь наверстать упущенное время. Эдик всё ещё пытался наладить отношения, иногда сердце Наташи откликалось на его просьбы, но голос разума тут же напоминал: «Предавший однажды будет предавать всегда».
Однажды, когда весна, отшумев майскими грозами, умыла улицы тёплыми дождями и плавно перетекла в ласковое начало лета, Наташа гуляла с дочкой в том самом сквере. Амалия сидела в коляске, радостно гулила на своём, только ей понятном языке и восхищённо хлопала в ладоши, глядя на взлетающих голубей и играющих неподалёку детей. Наташа, погружённая в свои мысли, улыбалась, глядя на дочь. И вдруг за спиной раздался знакомый, чуть хрипловатый голос:
— Красавица, не спеши, дай-ка я взгляну на свою тёзку. Ведь ты её Амалией назвала.
Наташа резко обернулась. Перед ней стояла та самая цыганка — с чёрными, как смоль, волосами и удивительно светлой кожей. Наташа готова была упасть перед ней на колени, но девушка ловко подхватила её под руки.
— Эй, сестра, — улыбнулась она. — Никогда ни перед кем не кланяйся. Не по чину это.
Она наклонилась к коляске, и Амалия, будто узнав её, радостно загукала и протянула ручки.
— Ну вот и познакомились, — сказала цыганка, осторожно касаясь пальчиков малышки. — Береги дитя, сестра. Это твой проводник в твою же судьбу.
Она сняла с шеи тонкую цепочку с кулоном и протянула Наташе.
— Это оберег для девочки. Пусть носит, он защитит от дурного глаза и злых людей. А мне пора. Прощай, сестра. Теперь ты и без меня справишься.
Всё произошло так быстро, что Наташа даже не успела опомниться. Цыганка развернулась и быстро зашагала по аллее. «Надо отблагодарить её!» — мелькнуло в голове. Наташа торопливо сняла с себя серьги, перстень, но с ребёнком на руках догнать девушку было невозможно.
— Сестра! — крикнула она, и слово это пришло само собой. — Сестра, подожди! Возьми, пожалуйста!
Цыганка на мгновение обернулась и, улыбнувшись, крикнула в ответ:
— Оставь своей малышке! А я ещё на её свадьбе погуляю, помяни моё слово!
И скрылась за поворотом аллеи.
Наташа так и осталась стоять на месте, прижимая к себе дочку. Всё произошедшее казалось наваждением, но маленькая Амалия, воркующая у неё на руках, доказывала обратное. Это была счастливая реальность, какой бы невероятной и мистической она ни казалась.