Знаете, что самое обидное в жизни попаданца? Нет, не отсутствие интернета и даже не домовой, который ворчит громче, чем моя бывшая начальница в понедельник утром. Самое обидное — это когда ты только-только разобрался с одной проблемой, а на пороге уже маячит следующая. Причём с таким наглым видом, будто она тут главная, а ты так, квартирант, который забыл заплатить за коммуналку.
Утро после визита купца Плющихина и ночной тренировки с Ярославой встретило меня дикой болью во всех мышцах, которые только существуют в человеческом теле. Даже в тех, о существовании которых я раньше не подозревал. Кажется, у меня болели даже ресницы. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался вспомнить, за какие грехи меня так наказывают. В прошлой жизни я, конечно, иногда пользовался служебным положением, чтобы брать отгулы без содержания, и пару раз приписывал лишние командировочные, но это же мелочи! За что мне средневековый фитнес с элементами фехтования и коллекторы с дубинками?
— Вставай, барин, — раздался скрипучий голос Прохора. — Сосед приехал. В гости просится. Или за долгами. Я так понял, за долгами. У него лицо такое... требовательное.
— Прохор, — простонал я, не открывая глаз. — А можно его послать? Сказать, что я умер? Ещё раз?
— Нельзя, — назидательно ответил домовой. — Во-первых, он уже видел, как ты в окно смотрел пять минут назад. А во-вторых, он с собой людей привёл. Не таких страшных, как у купца, но тоже внушительных. И карета у него богатая. Видать, важная шишка.
Я открыл глаза. Сквозь щель в ставнях пробивалось солнце, рисуя на полу золотые полоски. Где-то во дворе кудахтали куры, и их голоса почему-то звучали насмешливо. Даже куры надо мной издеваются!
— Ладно, — вздохнул я, с трудом садясь. — Давай хоть умоюсь. И оденусь прилично. Что у нас есть из парадного?
— Из парадного? — задумался Прохор. — Кафтан есть. Твоего деда. Правда, моль немного поела, но ничего, под поясом не видно. Штаны есть. Сапоги есть. Шапка есть. Правда, шапка соболья, но старая, местами облезлая. Сойдёшь за бедного, но гордого.
— Я и есть бедный и гордый, — проворчал я, натягивая порты. — Только гордость моя пока никак не конвертируется в еду и дрова.
Через полчаса, кое-как приведя себя в порядок, я вышел на крыльцо. И замер.
Во дворе стояла карета. Не простая телега, а настоящая, резная, с позолотой, запряжённая четвёркой лошадей. Лошади были холёные, с лоснящимися боками и высокомерными мордами. Они явно презирали моих кур и покосившийся забор. Рядом с каретой застыли два здоровенных холопа в одинаковых кафтанах — вылитые охранники из 90-х, только вместо «меринов» у них лошади.
А на крыльце, развалясь на лавке, которую я вчера чинил, сидел мужик. Лет сорока, с окладистой бородой, в богатой шубе (хотя на улице было тепло), с перстнями на всех пальцах, включая большой, и с таким выражением лица, будто он здесь хозяин, а я так, мелкая помеха на пути к величию.
— Здорово, сосед, — лениво бросил он, даже не вставая. — А я слышал, ты того... помер вроде. А ты вон как, живёхонек. И даже на ногах стоишь. Хотя, судя по лицу, не очень твёрдо. С похмелья?
— С тренировки, — буркнул я, спускаясь с крыльца. — А вы, простите, кто будете?
Он уставился на меня с неподдельным изумлением. Потом расхохотался, хлопнув себя по ляжкам.
— Не признал! Ай да Святослав! Ну ты даёшь! Я ж боярин Карасёв, Игнатий Петрович, сосед твой, с северной стороны. У меня земли в три раза больше твоих, леса, пашни, две мельницы. Мы с твоим дедом всегда дружили. Ну, как дружили — он мне должен был, я ему должен был, по-соседски. А теперь, значит, ты за старшего. Ну, принимай гостя!
Он поднялся и, кряхтя, протянул мне руку. Рука была потной и липкой — то ли от жары, то ли от того, что он только что что-то ел. Я пожал её, стараясь не морщиться.
— Чай будешь? — спросил я, потому что больше ничего в голову не пришло.
— Чай? — удивился Карасёв. — Это по-купечески что ли? Чай пить. А водка у тебя есть? Или хоть брага? Мы ж по-боярски должны, с размахом!
— Водки нет, — честно сказал я. — Браги тоже. Вчера всё выпили. С купцом Плющихиным.
— С Плющихиным? — насторожился Карасёв. — А этот хлыщ чего тут забыл? Долги выбивал?
— Выбивал, — кивнул я. — Договорились.
— Договорились? — Карасёв посмотрел на меня с новым интересом. — Это как? Он же кровосос ещё тот. Я с ним судился три года назад — чуть без порток не остался. И ты с ним договорился? Чем?
— Гречихой, — ответил я.
Карасёв замер. Потом снова расхохотался, на этот раз громче, так что с соседней берёзы слетела ворона.
— Гречихой! Ну удружил! Слушай, Святослав, а ты часом не того? Не ударился головой, когда с лошади падал? Гречиха ещё не выросла, а ты уже её купцу обещаешь! А если не уродится? А если град? А если мыши?
— Уродится, — спокойно сказал я. — Я знаю.
— Откуда? — прищурился Карасёв.
— Дар у меня такой, — нехотя признался я. — Травочувствие. Слышу, как растёт. И могу предсказать урожай.
Карасёв посмотрел на меня с подозрением. Потом перевёл взгляд на поле за забором, где колыхалась гречиха. Потом снова на меня.
— Врёшь, — сказал он наконец. — Не может быть. Таких даров не бывает. Это ж не боевая магия, не защитная, не лечебная. Это... это странно.
— Бывает, — раздался голос из-за спины.
Я обернулся. На крыльце стояла Ярослава. В доспехах, естественно. Интересно, она в них спит? Или у неё есть специальный доспех для утра, для дня и для вечера?
— Ярослава? — изумился Карасёв. — Ты как здесь? Ты ж у князя Всеволода в гвардии служишь!
— Служу, — кивнула она. — И выполняю свой долг. По закону, если род угасает, я обязана предложить брак наследнику. Я предложила. Он согласился. Теперь я здесь — защищаю его интересы до турнира.
Карасёв переводил взгляд с меня на неё и обратно. На его лице отражалась сложная гамма чувств — от удивления до зависти.
— Так вы того... жених и невеста? — уточнил он.
— Временно, — сказал я.
— Формально, — сказала Ярослава.
Мы переглянулись. Карасёв хмыкнул.
— Ну, дела... Ладно, раз так, давайте уже где-нибудь сядем. Не на улице же разговаривать. У тебя в доме хоть не продувает?
— Продувает, — честно признался я. — Но мы привыкли.
В горнице мы расселись: я на лавке у стола, Ярослава — рядом, положив руку на меч, Карасёв — на дедовском кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом. Прохор, конечно же, материализовался в углу и делал вид, что занят важным делом — перебирает тряпки, а сам во все глаза смотрит на гостя. Карасёв его, кажется, даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил — с домовыми у бояр отношения сложные, их вроде как полагается уважать, но вроде как и не принято при гостях замечать.
— Значит, так, Святослав, — начал Карасёв без предисловий. — Я к тебе по делу. Твой дед, царствие ему небесное, был мне должен. Не много, но и не мало. Тысячу серебром. За лес, который я ему поставил на строительство нового амбара. Амбар, кстати, так и не построили, лес где-то сгнил, наверное. Но долг остался.
Я внутренне вздохнул. Тысяча. Сверху ещё тысяча. Плюс триста Плющихину. И это только начало. Интересно, сколько всего долгов оставил мне заботливый дедушка?
— Документы есть? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— А как же! — Карасёв полез за пазуху и извлёк берестяную грамоту. — Держи, читай. Всё чин по чину: дата, сумма, подпись, печать.
Я взял, прочитал. Действительно, всё сходилось. Тысяча серебром за «лес строевой, сосновый, в количестве ста брёвен». Подпись деда была размашистой, почти художественной. Печать рода Немых — две скрещённые ветки (символично, учитывая мой дар) — стояла на месте.
— Документы в порядке, — признал я. — Но у меня сейчас нет таких денег. Даже сотни нет. Всё, что было — ушло на похороны деда и на текущие расходы.
Карасёв понимающе кивнул.
— Я знаю. Потому и приехал не деньги требовать, а предложение сделать.
— Предложение? — насторожился я.
— Именно, — Карасёв подался вперёд, и кресло снова жалобно скрипнуло. — Слушай сюда. У меня к тебе есть дело. Ты, я слышал, в Академию собираешься? На турнир?
— Собираюсь, — кивнул я.
— Ну так вот. В Академии учится мой сын, Глеб. Парень толковый, но... как бы это сказать... не очень боевой. Он у меня в магов пошёл, по части зелий да трав. А на турнире, сам знаешь, без боевой подготовки никак. Не то чтобы он должен был участвовать, но его всё равно заставят — для галочки, для рода. А он, боюсь, опозорится. И меня опозорит. А я этого не хочу.
Я слушал и пытался понять, к чему он клонит.
— И? — спросил я.
— И я предлагаю сделку, — Карасёв понизил голос. — Ты помогаешь моему сыну подготовиться к турниру. Ну, там, тренируетесь вместе, или что вы там делаете. А я тебе прощаю половину долга. Пятьсот серебром. Идёт?
Я чуть не поперхнулся. Вот это поворот! Боярин-олигарх предлагает мне списать полтысячи за то, чтобы я... потренировал его сына? Я, который сам меч держать не умеет, вчера три раза уронил деревяшку, а от Ярославы получал по щам каждые пять минут?
— А вы не ошиблись адресом? — осторожно спросил я. — Я, вообще-то, сам только учусь. Вон, Ярослава меня вчера чуть не убила на тренировке.
Карасёв махнул рукой.
— Это неважно. Важно, что ты — боярин, ровня. И что ты сам будешь на турнире. Мой Глеб будет смотреть на тебя и учиться. Не технике, а духу. Как себя вести, как смотреть, как разговаривать. Он у меня слишком мягкий, слишком домашний. Ему бы уверенности добавить. А ты, я смотрю, парень с характером. Вон как с Плющихиным договорился. И Ярославу охмурил.
— Я не охмурял! — возмутился я.
— Я по контракту, — одновременно со мной сказала Ярослава.
— Ну-ну, — усмехнулся Карасёв. — В общем, думай. Предложение в силе. Я не тороплю. До турнира ещё месяц, успеете. А если согласишься — пятьсот серебром снимаю. И по остальному тоже можно договориться, если Глеб останется доволен.
Я задумался. Предложение было идиотским. Я — наставник для чьего-то сына. Я, который в фехтовании разбирается примерно как корова в балете. Но, с другой стороны, пятьсот серебром. Это серьёзная сумма. И возможность наладить отношения с влиятельным соседом. Карасёв явно не простой боярин — карета, холопы, перстни... такие люди могут пригодиться.
— Можно вопрос? — подал голос Прохор из угла.
Все обернулись. Карасёв вздрогнул, но быстро взял себя в руки — видимо, привык к неожиданностям.
— А это у тебя кто? — спросил он.
— Домовой, — вздохнул я. — Прохор. Простите, он у нас разговорчивый.
— Домовой, значит, — задумчиво протянул Карасёв. — У меня тоже есть. Только молчаливый. Всё печку топит и молчит. А этот вон, смотри-ка, при гостях выступает. Ну, давай, домовой, спрашивай.
— А если барин ваш Глеб окажется дурак дураком, и ничему не научится, — спросил Прохор, — вы тогда что? Снова всю тысячу требовать будете?
Карасёв уставился на Прохора. Потом расхохотался.
— А он у тебя с характером! — одобрительно сказал он. — Нравится. Ладно, отвечу. Если Глеб окажется дураком, я сам буду знать, что это не ваша вина. Он и до этого дураком был. Но я надеюсь, что ты, Святослав, сможешь на него повлиять. А если нет — ну, значит, судьба. Пятьсот всё равно прощу. Как задаток. За согласие. Идёт?
— Идёт, — сказал я, потому что отказываться от пятисот серебром было бы верхом идиотизма. — Когда знакомиться будем?
— Да хоть сейчас, — Карасёв встал и подошёл к окну. — Глеб! Иди сюда, познакомишься с боярином Немым!
Из кареты выбрался парень. Лет семнадцати, худой, высокий, с большими испуганными глазами за круглыми очками. Очки! В средневековье! Я чуть не прослезился от умиления. Свой человек. Почти.
Глеб подошёл к крыльцу, чуть не споткнувшись о курицу, которая, естественно, заорала на него благим матом. Парень извинился перед курицей. Курица обиделась и убежала.
— Здравствуйте, — робко сказал Глеб, заходя в горницу. — Я Глеб. Очень приятно.
Он поклонился, чуть не стукнувшись головой о притолоку. Ярослава хмыкнула. Я сделал страшные глаза, чтобы она молчала.
— Взаимно, — сказал я. — Садись, Глеб. Чай будешь? Правда, у нас только травяной. Но я слышал, ты в травах разбираешься?
Глеб просиял. Видимо, это была его любимая тема.
— О да! — воскликнул он. — Я изучаю свойства всех растений в округе. У меня даже свой травник есть, я сам собираю и записываю. Вот, например, ромашка — от головной боли, зверобой — от тоски, а полынь — от...
— Глеб, — перебил его Карасёв-старший. — Потом про травы. Сейчас по делу. Боярин Немой согласился подготовить тебя к турниру. Будешь у него учиться.
Глеб уставился на меня с таким выражением, будто я был по меньшей мере драконом. Или, наоборот, принцессой в башне.
— Вы... вы правда меня научите? — спросил он с надеждой. — Я так боюсь этого турнира! Там все такие сильные, такие страшные... А я даже меч поднять не могу, он тяжёлый...
— Глеб, — сказал я, чувствуя внезапное родство душ. — Я тебя понимаю как никто другой. Я сам вчера впервые в жизни взял меч. И уронил его раз десять.
— Правда? — Глеб посмотрел на меня с уважением. — И вы тоже? А как же вы тогда на турнире?
— А никак, — честно признался я. — Но у меня есть Ярослава. Она меня мучает по ночам. И, кажется, что-то получается. Ну, то есть я пока падаю чаще, чем стою, но уже падаю красиво. Это прогресс.
Глеб посмотрел на Ярославу. Та кивнула с каменным лицом.
— Он безнадёжен, — сказала она. — Но старается. Для первого раза — сойдёт.
— Слышал? — обратился я к Глебу. — Безнадёжен, но старается. Это про нас с тобой. Значит, будем стараться вместе. Только у меня условие.
— Какое? — насторожился Карасёв.
— Я буду учить Глеба не фехтованию, — сказал я. — Этому пусть Ярослава учит, она профессионал. А я буду учить его... ну, скажем так, выживанию в стрессовых ситуациях. Как не бояться, как говорить с людьми, как не опозориться. И, если он захочет, научу его кое-чему из своего мира. Там есть полезные штуки.
— Из своего мира? — не понял Карасёв.
Я понял, что ляпнул лишнее. Но отступать было поздно.
— Ну, я же попаданец, — вздохнул я. — Из другого мира. Там у нас... другие обычаи. Другие знания. Например, я могу научить Глеба считать быстрее, чем на счётах. Или писать так, чтобы никто не понял, если надо. Это может пригодиться.
Карасёв смотрел на меня с новым интересом. Глеб — с восторгом. Ярослава — с подозрением. Прохор из угла одобрительно кивнул.
— Попаданец, значит, — задумчиво протянул Карасёв. — А я слышал про таких. Говорят, они или великими воинами становятся, или великими магами, или просто с ума сходят. Ты на каком этапе?
— На этапе «пытаюсь не умереть от долгов и не убиться на тренировках», — усмехнулся я.
Карасёв расхохотался. Глеб робко улыбнулся. Даже Ярослава чуть заметно скривила губы — кажется, это у неё называлось улыбкой.
— Ладно, — сказал Карасёв, поднимаясь. — Оставляю тебе Глеба. На неделю. Посмотрю, что из этого выйдет. Если что — я рядом, пришлю людей. А если обидишь — сам знаешь, у меня связи.
— Знаю, — кивнул я. — Не обижу.
Карасёв уехал. Глеб остался стоять посреди горницы, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда себя деть. Ярослава смерила его взглядом и выдала вердикт:
— Этот ещё безнадёжнее тебя.
— Спасибо, — сказал я. — Ты нас очень вдохновляешь.
— Не за что, — ответила она. — Я пойду, у меня дела. Вечером — тренировка. Ты и... этот. Готовьтесь.
И ушла.
Глеб посмотрел на меня с ужасом.
— Она... она всегда такая? — спросил он.
— Всегда, — подтвердил я. — И поверь, это ещё цветочки. Вот когда она начнёт тебя гонять по двору с мечом, тогда поймёшь, что такое настоящий ужас. Но не бойся, я рядом. Буду падать вместе с тобой. Вместе веселее.
Глеб улыбнулся. Робко, но уже без паники.
— А вы правда из другого мира? — спросил он.
— Правда, — вздохнул я. — Из Екатеринбурга. Это город такой. Там много сосулек и мало магии. Зато есть интернет. Это такая штука, где можно узнать всё что угодно. И кофе. Это напиток, от которого просыпаешься. Но у вас тут, кажется, только травяной чай.
— Я могу собрать травы для бодрости! — оживился Глеб. — Есть такой сбор — княжеский. Говорят, сам князь Всеволод его пьёт, чтобы прическа лучше держалась.
Я фыркнул. Картинка князя Всеволода, который пьёт травяной сбор для укрепления волос, была настолько яркой, что я чуть не рассмеялся в голос.
— Давай, — сказал я. — Собирай. А я пока подумаю, как нам выжить в этой Академии и не опозориться на турнире. У нас, знаешь ли, две недели до отъезда. А дел — вагон и маленькая тележка.
— А что такое тележка? — спросил Глеб.
— Это... ну, повозка. Маленькая. Для сена. Но речь не о том. Слушай, Глеб, ты в Академии уже учишься? Расскажи мне про неё. Что там за преподаватели, кто главный, какие порядки?
Глеб оживился. Видимо, рассказывать было его любимым занятием. Он уселся на лавку, поправил очки и начал:
— Академия Магии и Высших Наук имени князя Владимира Красное Солнышко — это старейшее учебное заведение в нашем княжестве. Там учатся дети всех знатных родов, а также особо одарённые простолюдины. Ректор — маг Велемудр, он очень старый и очень мудрый, но, говорят, в последнее время стал забывать имена студентов и называет всех «сынок» или «дочка». Преподаватели разные. Есть боевики — они учат магии огня, льда, молний. Есть теоретики — они учат историю и законы. Есть лекари — они учат травам и заговорам. Я у лекарей учусь, потому что...
— Потому что боишься боевиков, — закончил я за него.
Глеб покраснел, но кивнул.
— Не бойся, — сказал я. — Я тоже боюсь. Но, знаешь, есть такая штука — умение договариваться. Иногда оно важнее, чем умение кидаться файерболами. Я, например, файерболом вообще не умею, но Плющихина уговорил. И твоего батю — тоже. Так что, может, и с боевиками договоримся.
— С боевиками нельзя договориться, — убеждённо сказал Глеб. — Они считают, что все проблемы решаются силой.
— Значит, научим их думать иначе, — усмехнулся я. — Ладно, Глеб, давай так. Ты пока располагайся. Епифан покажет тебе комнату. А вечером у нас тренировка. Ярослава будет гонять нас до седьмого пота. Но ты не бойся, я буду рядом. И мы друг друга поддержим.
Глеб посмотрел на меня с благодарностью. Кажется, впервые в жизни кто-то предложил ему не просто учиться, а дружить. Это было трогательно.
Когда он ушёл с Епифаном, Прохор вылез из угла и уставился на меня с выражением «ну ты и дурак».
— Чего? — спросил я.
— Ты хоть понимаешь, что наделал? — спросил домовой. — Ты взялся учить этого... очкарика, который меча в руках не держал, турнирному делу. Ты, который сам от меча шарахаешься. И обещал его батьке, что из парня толк выйдет. А если не выйдет? Он же тебя тогда съест. У него вон какие холопы здоровые.
— Выйдет, — уверенно сказал я. — Не в фехтовании дело. Дело в голове. Глеб умный, просто зажатый. Если его раскрепостить, он ещё всех удивит. А я ему помогу. Потому что я тоже умный. И у нас с ним много общего. Мы оба не вписываемся в этот дурацкий мир, где все решает сила.
Прохор покачал головой.
— Ну-ну, — сказал он. — Посмотрим. А молоко сегодня будет?
— Будет, — вздохнул я. — Всё тебе молоко. Ты бы лучше помог. Вон, траву мою послушал бы, что там с урожаем. А то я один не справляюсь.
— А я не травяной, — гордо ответил домовой. — Я домовой. Моё дело — дом, печка, порядок. А травы — это по твоей части. Ты ж у нас травочувствительный.
— Травочувствительный, — проворчал я. — Звучит как диагноз.
— Может, и диагноз, — философски заметил Прохор и исчез.
Я вышел на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Гречиха на поле шелестела, переговаривалась. Я прислушался.
«Хозяин идёт! Хозяин! Скажи, мы хорошо растем? Мы стараемся! А этот новенький, который с тобой, он кто? Он пахнет травами, как мы! Он свой?»
Я улыбнулся. Трава, оказывается, уже знала про Глеба. И приняла его. Хороший знак.
— Свой, — ответил я мысленно. — Свой. Будем дружить.
«Ура! — зашелестело поле. — У хозяина друг! Будет весело!»
— Будет, — согласился я. — Обязательно будет.
Впереди была ночная тренировка, новый ученик, куча долгов и турнир, на котором меня, скорее всего, убьют. Но, чёрт возьми, впервые за долгое время мне было интересно жить.
Даже если эта жизнь — сплошной абсурд.