Через полчаса мы приехали. Здание Государственной Думы располагалось на окраине города, очень длинное, одноэтажное, желтого цвета; оно более походило на больницу. У входа, перед массивными железными дверями стоял охранник.
Мы вошли внутрь, и двери тут же захлопнулись.
– Сейчас вам выдадут новую одежду, более подходящую, – сказал Кошкин.
Мы свернули в какую-то дверь, (уже не могу вспомнить, справа или слева от входа она располагалась), и очутились в маленьком ателье, где несколько мужчин, лысых и низкорослых, переодели меня в черный пиджак, (галстук так и не выдали – сказали, он еще не готов). После этого Кошкин пригласил меня в депутатскую столовую. Мы прошли по бесчисленному количеству широких коридоров; я заметил любопытную вещь – каждый из них был спроектирован таким образом, чтобы ни один депутат не ушибся, с максимальной безопасностью – мягкие стены, и даже потолок; в конце каждого коридора широкое окно из небьющегося стекла.
Кошкин повернулся ко мне и сказал:
– Одно такое окно стоит четверть миллиона долларов, – тут взгляд его упал на воротник моей рубахи, – кстати, обычно галстуки выдают сразу – ваш случай, пожалуй, исключение. Цвет галстука определяет партийную принадлежность, но они еще пока не решили, в какую именно партию вас следует определить.
– Они – это кто?
– Не знаю, никто не знает…
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Его лицо вдруг стало серьезным и каким-то даже окаменевшим. Он словно бы давал мне понять, что я затронул нежелательную тему, и лучше было бы повернуть разговор в другое русло; сам-то он, скорее всего, не имел права это сделать – (в тот момент я был уверен, что Кошкин депутат). Мне казалось, если бы существовал некий депутатский кодекс, (а может быть он уже и был создан – кто знает? Но с другой стороны я сам не могу понять, о чем конкретно говорю; какой кодекс?), в нем бы непременно появилась статья, запрещавшая это, ведь депутаты, по словам Кошкина, трудятся на благо государства, следовательно в идеале должны быть открыты русскому народу – да, да, прежде всего это касается их профессиональной деятельности, так что было бы странно, если бы их не заставляли правдиво и точно отвечать на любой вопрос, от кого бы он ни исходил – то есть я хочу сказать, на вопрос, исходящий от любого человека, живущего в нашей стране; в то же время, «открытость» – понятие растяжимое, причем настолько, что даже можно подумать и употребил я его здесь не совсем уместно; но нет, все–таки нет, мне кажется, по назначению употребил, так что это было бы ложное впечатление, будто есть здесь некая… впрочем, ладно, я вот еще о чем подумал – если некто заботится о депутатах до такой степени, что даже спроектировал коридоры с мягкими стенами, почему бы не разрешить им самим изменять тему разговора, а не ждать, пока это сделает собеседник? Зачем ущемлять их права, если только можно назвать это ущемлением? Здесь я вижу большое противоречие.
В общем-то мне кажется, что мои предположения о существовании запретов на уход от темы разговора изначально были необоснованными – ведь теперь, как я понимаю, я тоже депутат, следовательно, и мне нельзя будет уходить от темы. Но кому же тогда это сделать, если разговаривают два депутата, которые знают об этом запрете и у которых возникла такая ситуация, что нужно уйти от темы? Выходит, один загоняет другого в ловушку? Я сейчас в ловушке? Очень странно, нет, не может быть.
А что это могла бы быть за ловушка? Наказание, исключение из состава Государственной Думы – (то есть не сама ловушка, но последствия попадания в нее)? Я совсем запутался – не могу определить, что является ловушкой, а что – ее последствиями… На самом деле сейчас я пытаюсь осознать, чем грозило бы подобное нарушение кодекса, если он только существует? Ранее я сказал, что за его нарушение последовало бы исключение из депутатского состава, но теперь не уверен в очевидности этого, – может быть, с меня бы просто взяли штраф. В конце концов должен же учитываться тот факт, что нарушение не слишком серьезное! Хотя кому это решать – серьезное или не серьезное – уж точно не мне. Скорее всего, решать именно тем, о которых никто ничего не знает. А они-то уж могут мыслить совсем по– другому – серьезное воспринимать несерьезно, (но это вряд ли), а несерьезное – серьезно. Либо все воспринимать серьезно, но тогда в подобной строгости, как мне кажется, не проявилось бы заботы о депутатах, той самой, которая наблюдалась в планировке коридоров и, говоря точнее, в мягких стенах – опять я к этому вернулся. Либо я рассуждаю неверно, либо забота этих неизвестных неглубока и сильно гипертрофирована.
Мне кажется, я уже зациклился на этих мыслях. Сам не понимаю, почему они одолевают меня, да еще в такой странной пропорции серьезного и несерьезного; я даже не могу определить эту пропорцию. Да, действительно существуют некие запреты, это очевидно. И исходят они от неких людей, о которых не знают даже те, кто должен знать. А кто не должен знать, тоже не знают, потому что они должны знать, но другое – и это предписали именно те, о ком никто не должен знать.
Теперь мне придется рискнуть и самому переменить тему разговора – надеюсь, никакого наказания за это не последует.
– Вы тоже депутат?
– Нет–нет. Разве вы не заметили, что на мне нет галстука?
Я невольно выдержал паузу, ибо почувствовал ошибочность своих прежних рассуждений и предположений. Потом все же задал следующий вопрос:
– Скажите, а почему депутаты находятся в столовой в такой час?
– Вы, должно быть, имеете в виду, что пять часов вечера – довольно позднее время для обеда. Вы еще не знакомы с нашими порядками – видите ли, депутаты большую часть времени проводят именно в столовой. Там же они и принимают законы, прерывая на это время свою трапезу, конечно, – с этими словами он остановился и толкнул большую железную дверь с зарешеченным окошком.
– Мы на месте? Мы прибыли? – спросил я осторожно.
– Да, проходите.
Обеденный стол был широким, во всю длину помещения, с белоснежной скатертью; депутаты ели и переговаривались, но акустического гула не было – его поедали мягкие стены, – даже звон посуды, казалось, застывал в плоской двумерности. В первый момент мне показалось, что все депутаты были похожи друг на друга, – вероятно, такой эффект создавался из–за одинаковой одежды – черных костюмов и белых рубах; между тем, галстуки действительно различались по цвету, и я подумал, что было бы очень забавно, если бы депутаты сами умели распознавать своих коллег только по цвету галстука – вернее, отличать однопартийцев от оппозиции; впрочем, мне кажется, не такого рода различение пришло мне на ум в первый момент, ибо я думал, скорее, о способности различить в условиях физической схожести; кстати, я предполагаю, схожесть была кажущейся, прежде всего, мне, и я бы не мог разграничить своих однопартийцев и неоднопартийцев, если бы принадлежал к какой-то партии, – еще не принадлежал, – ни даже отличить людей друг от друга.
Но в первый момент мое сознание все же смогло выделить одного депутата, сидевшего за столом, почти на самой середине; оно выхватило его из вереницы многих, подобно руке, которая выхватывает одно звено цепи, разделяя остальное на два железных локона. Он что-то уронил в стакан с пивом, и теперь это что-то плескалось там, пытаясь ездить по ободу дна. Наверное, это была его вставная челюсть или нос, но нос был на месте, между двух покрасневших щек, так что я решил, что в стакане все–таки его челюсть или же второй нос, если он только у него был, либо же чужой нос. Депутат безуспешно пытался достать из стакана утраченную вещь – его пальцы были настолько толстые, что не пролезали внутрь. Наконец, он потерял терпение и, выпятив подбородок, склонился над стаканом и посмотрел на него с правого бока, пытался определить, как же ему лучше поступить, или же удостовериться, что его челюсть или второй нос все еще в стакане – не знаю точно, с какой целью склонился; его вытаращенные глаза несколько секунд смотрели сквозь округлую линзу– стакан двумя яростными блюдцами с серым дном – два дна, быть может, являлись зрачками, не знаю. Затем он резко выпрямился и обратился к своему соседу, (между прочим, однопартийцу), за помощью, и мне показалось, что они обменялись носами.
– Сейчас я вас представлю, – шепнул мне на ухо Кошкин.
– Ну что вы, это лишнее, – смутился я.
– Нет, вы не поняли, это обязательная процедура, – глаза его блеснули.
От слова «процедура» мне стало немного не по себе, ибо я вспомнил те самые «процедуры», которые совершали надо мной в лечебнице.
Кошкин поднял руки вверх и затребовал минуту внимания. Многие прекратили есть и обратили к нему пристальные взгляды.
– Дорогие друзья! Все вы, без сомнения, знаете о безвременной кончине депутата Ларионова. Это был великий человек, да–да, великий, я не побоюсь этого слова. И теперь я с радостью готов сообщить вам, что ему нашлась достойная замена…
***
Когда церемония представления была закончена, мы с Кошкиным сели за стол. Я заметил, что сразу после его речи, депутаты потеряли ко мне всякий интерес и продолжили обед. Нет, я вовсе не был опечален этим обстоятельством, просто мне показалось это несколько неестественным. С другой стороны, я только что увидел или думал, что увидел, как двое депутатов обменялись носами. Либо мне это померещилось, либо обмен носами для них обычная процедура – уж больно непринужденно было это проделано. Между тем, я не стал спрашивать Кошкина о носах – вдруг все–таки это была галлюцинация – но сказал о неестественности невнимания ко мне.
– Ничего удивительного, ведь депутаты разговаривают в основном о политике.
– Так что же?
– Как они будут с вами что-то обсуждать, если вам еще не выдали галстук, не определили вашу партийную принадлежность. У каждой партии собственные тайны. Если вы, так сказать, «свой», то вам их откроют, а если нет, то сами понимаете. Манера общения со «своими» и с «чужими» также отличается.
– Манера?
– Конечно. И сейчас я говорю уже не о конспирации, но об этикете. Например, во время обеда депутат может попросить только своего однопартийца подать некое блюдо, если оно располагается далеко от него, и сам он не в состоянии дотянуться. Когда находишься за пределами столовой, с оппозицией можно пить только слабоалкогольные напитки… Сегодня вечером или завтра утром я дам вам одно партийное издание, в котором подробно об этом рассказано. Вы обязаны изучить его.
– Чтобы не попасть впросак.
– Вот именно.
Я огляделся по сторонам. Теперь, сидя за столом, я мог найти физические различия в этих людях, более того, мне казалось очень странным, что в первый момент депутаты представились мне почти одинаковыми – видимо, я, что называется, смотрел не с того ракурса; вот лицо чрезмерно слащавое и сравнительно молодое, вот старое, посиневшее, испитое, а вот и толстое, похожее на умирающую луну… депутаты, чавкая и звеня приборами, переговаривались вполголоса; галстуки на их шеях были трех разных цветов – красного, синего и желтого.
– А избрание президента? Как я понял, у депутатов есть некие полномочия относительно этого.
– Я понимаю, почему вы так решили. Агитационные листовки… именно благодаря им вы попали сюда.
– Да, и я заключил, что депутаты должны иметь отношение к избирательной компании. Разве я ошибаюсь?
– Ошибаетесь, – Кошкин кивнул и стал накладывать себе еду, – не депутаты имеют отношения к избирательной компании, но они.
– Те, о ком никто ничего не знает, лобби?
– Точно.
– А есть еще какой-нибудь кандидат, кроме N.?
– Нет. А зачем второй? Все равно победа достанется N.
– И все это знают?
– Ну, народ, может быть, еще и не знает, но зачем его обманывать вторым кандидатом? Надо заранее намекнуть, что выиграет N. Но нельзя ни в коем случае просто выйти и сказать в лоб, что президент уже известен. Люди почувствуют себя бесправными и тогда велика вероятность конфликта. Смута – когда новый президент еще не выбран, а старого уже нет, ибо, как вы знаете, его настигла смерть от пневмонии, – грозит именно этим, и нам необходимо предотвратить подобное развитие событий. Вы понимаете, к чему я клоню?
– Пожалуй. Если допустить правдоподобный обман, то второй, более наглый и крупный сразу выплывет наружу.
– Точно.
– Ну а как же честь, патриотизм? – спросил я.
– Забудьте о них, – Кошкин говорил нечетко, рот его был набит едой, – политика не имеет к этому никакого отношения. Она даже исключает эти две вещи.
Я вздохнул:
– Стало быть, новым президентом изберут только N. и никого другого.
– Совершенно верно. Другое дело, что самого N. еще не выбрали.
– То есть как? – я уставился на Кошкина.
– Они еще не выбрали N. Это произойдет на днях. Да– да… возможно даже завтра, но вряд ли… скорее послезавтра.
– Они выбирают президента из народа?
– Нет.
– А откуда же?
– Из депутатского состава.
– Выходит, они могут выбрать меня? – я вытаращил глаза.
– Вполне возможно.
Полминуты я не мог вымолвить ни слова.
– Но… по какой системе они определяют N.?
– Этого никто не знает. Могу сказать точно лишь одно – она отличается от той, по которой депутаты выбрали вас.
Последовала пауза.
– А где происходит принятие законов? – задал я следующий вопрос.
– Здесь же.
– В столовой?
– Да. Я уже говорил вам. Вы забыли? Депутаты проводят здесь почти все время, иногда даже остаются ночевать.
– А как же их семьи?
– Да никак. Они изолированы от семей. Ничто не должно отвлекать от государственных дел.
Я был заинтригован его словами и уже хотел сам обратиться к какому–нибудь депутату, однако в последний момент передумал, – тот мог разволноваться, что я разговариваю с ним без галстука, и заставить меня обменяться с ним носом – возможно, такое необычное действие, если оно мне только не померещилось, являлось именно свидетельством волнения, (депутат, что-то потерявший в стакане был очень взволнован), – так что я решил не испытывать судьбу. Я боялся, что не получу свой нос обратно.
– Если депутаты остаются на ночь не в столовой, то куда они идут?
– В свои номера.
– А мой номер уже приготовлен?
– Конечно.
Мы помолчали еще некоторое время. Потом я спросил:
– Кажется, вы сказали, что депутаты не имеют никакого отношения к избранию N.
– Совершенно никакого.
– Тогда почему они выбрали меня именно из–за агитационных листовок?
– Не забывайте, что будущий N. сейчас среди них. Поэтому они интересуются всем этим. Разумеется, в другой год на вас бы не обратили никакого внимания.
– В другой год и не было бы никаких листовок, – заметил я.
– Верно.
Я попросил его:
– Расскажите мне подробнее о принятии законов.
– Зачем?
– Как зачем? Мне казалось, я должен знать.
– Вы сами все увидите, но чуть позже.
– Сегодня?
– Нет, возможно завтра. Если только депутаты решат принимать закон завтра.
– А какой на очереди?
– Земельный кодекс.
– И я уже буду участвовать в голосовании?
– Если вам выдадут галстук, то да, будете, – отвечал Кошкин, – кстати, меня очень радует ваш энтузиазм. Другие новички мнутся от неуверенности в себе. А с вами ничего подобного не происходит. Это просто отлично.
– Спасибо, – я обратил внимание, что большинство депутатов уже ничего не ели, а только пили вино, водку и пиво. Более того, многие из них находились в весьма нетрезвом состоянии.
– Они выбрали меня, но продолжают игнорировать.
– Я же сказал, у вас нет галстука.
– И все равно. Неужели без него я им нисколько не интересен?
– Нисколько. Ибо вы еще не политик. Вы им станете, и они вам проходу не дадут.
– А как же мои человеческие качества? Они никого не волнуют?
– Может быть они и волновали кого-то, когда вы были в народе, но только не депутатов. Зачем им ваши человеческие качества? Сами посудите.
Я не нашелся, что на это ответить.
Кошкин налил себе и мне по целому стакану водки.
– Зачем это? – спросил я.
– Как так? Здесь без этого нельзя. Особенно, когда начинаешь думать, кому какие полномочия принадлежат, кто кого избирает и по какой системе это делается. Пришло время выпить за ваше прибытие, – он подмигнул мне, – не надо говорить, что вы не пьете.
– Я и не говорил.
– Мы наводили справки на этот счет.
– В самом деле? Зачем?
Я взял стакан. Мы чокнулись и одновременно выпили. Кошкин крякнул, ничем не стал заедать, но продолжал смотреть на меня.
Я немного заел и спросил:
– Сейчас в столовой все депутаты?
– Да.
– Я думал, их должно быть больше.
– Сколько?
– 450.
Кошкин шумно расхохотался. Он смеялся так заразительно, что и я вслед за ним стал смеяться. Между тем, наше окружение по–прежнему нас не замечало, будто мы были какие-то отверженные или прокаженные. Депутаты общались исключительно между собой, на пониженных тонах, – я подозревал, что обычно они себя так не ведут, но теперь среди них был чужак. Пили они тоже потихоньку.
– Что смешного? – спросил я.
Глаза Кошкина заблистали.
– Откуда вы взяли эту цифру?
– Мне казалось, так написано в Конституции, – произнес я удивленно, но скорее тоном плаксивого ребенка, нежели человека, больного тем, от чего меня вылечили в психбольнице. Ах, ну да, меня ведь уже вылечили, так почему бы мне не стать плаксивым ребенком? Не знаю. Лучше пока прекратить думать, а то такие мысли лезут в голову, что диву даешься! Отвлекает от разговора, между прочим.
– Забудьте о Конституции, – он подмигнул мне, – плюньте на нее, она в России никогда ничего не значила и не значит. Посудите сами, зачем нам столько депутатов – целых четыреста пятьдесят. Это неразумно. Полномочия распределены так необычно и сложно, что мы непременно бы запутались. Нужно, чтобы власть была в руках немногих – так гораздо выгоднее, поверьте! – он ничего не стеснялся и говорил абсолютно открыто. Да и с чего бы ему было стесняться общеизвестных вещей?
– Так сколько всего депутатов?
– На четыреста меньше.
– Пятьдесят?
– Да, пятьдесят.
– И они все здесь?
– И они все здесь.
– Зачем тогда понадобился я, если вы так стремитесь уменьшить число депутатов? – алкоголь благотворно действовал на мой рассудок – я задавал дотошные логичные вопросы.
Кошкин в ответ хитро прищурился, сначала вроде что-то хотел сказать, но потом, очевидно, передумал. Да, именно такое создалось у меня впечатление.
Я повторил вопрос.
Он предложил еще выпить. Я согласился и более решил не поднимать тему моего здесь появления – все равно я не смог бы ничего выяснить.
Я снова огляделся. Некоторые депутаты уже отключились – спали, положив головы на тарелки, иные, более крепкие, еще находились в сознании, но еле ворочали языком.
С кухни доносился неприятный запах больничной еды – совсем не той, которая находилась на столе перед нами; деревянная дверь за моей спиной была закрыта, однако я слышал приглушенные голоса поваров. Я знал, что они в белых халатах.
Продолжение здесь Начало здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Москвин Евгений
Книги автора здесь