Встреча со старшим преподавателем кафедры Церковной истории иеромонахом Сретенского монастыря Илиодором (Шевчуком) с учащимися школ Самары, которая прошла 2 февраля 2026 г., в рамках совместного Просветительского проекта Сретенской духовной академии и Финансового университета «Наследие: ориентиры будущего».
Следующий намек, который возникает из того мира, который мы наблюдаем, можно назвать так: «Что изучает наука?» Думаю, ответ на этот вопрос ну будет для нас затруднительным. Наука изучает всё, что можно потрогать, измерить, осмыслить, исследовать — то есть всё, что в принципе можно наблюдать и проверить. В науке есть разные уровни достоверности проверки этих данных. Какие-то научные области позволяют проверять выводы, но не всегда дают возможность недвусмысленно и однозначно доказать свои выводы. Допустим, литературоведение или исторические науки: в них мы действительно не найдем той точности, которая присутствует в науках, например, физических или в математике.
Когда мы, например, говорим о науках точных — в первую очередь хочется обратить внимание именно на это, — мы видим, что в основе мироздания есть некие законы. И эти законы работают как механизм, который невозможно изменить. Есть данность, которая в этом мире присутствует, и вне зависимости от того, в какой точке Вселенной мы будем находиться, эта данность будет реализовываться. И вот это вызывает к жизни вопрос: почему мир устроен так, что он подчиняется устойчивым законам, а не превращаться в хаос?
В свое время известный ученый Альберт Эйнштейн сказал, что самое непостижимое в этом мире — то, что он вообще постижим. Это высказывание часто приводят как формулу удивления перед тем, что мир поддается разумному исследованию и может быть описан. И он задал этот вопрос себе не только как физик, но, конечно, и потому, что был знаком с философской традицией: он был человеком прекрасно начитанным и хорошо образованным.
И он понимал, что постижение мира — это и внутреннее свойство самого мира, и исторический процесс: когда-то человечество знало мало, а впоследствии стало знать много. И особенно важно, что этот рост знания оказался возможен потому, что мир допускает точное описание.
И первым, наверное, что удалось осмыслить и понять в такой точной форме, стала, как ни странно, математика. Математику часто называют царицей всех наук — не только потому, что она действительно очень точна, но еще и потому, что это одна из древнейших форм знания. Она складывалась и из практических потребностей — счета и измерения, и из стремления понять устройство мира. Позже математика стала и языком философского размышления о мире: философы пытались ответить на вопросы: «Что есть наш мир? Почему он такой, а не другой? Кто его создал?» А для того, чтобы это объяснить, им нужно было понять, как этот мир устроен, и оказалось, что во многом он описывается законом, числом, мерой.
И вот какой вопрос может у нас возникнуть относительно математики: мы ее создали или мы ее открыли? Как кажется, что, скорее, открыли. И если мы открыли математику, то мы можем предположить, что мы как будто открыли некую книгу, уже когда-то Кем-то написанную. То есть эта книга когда-то уже была написана, мы же — только ее читатели.
И тогда возникает следующая мысль: некогда хаос превратился в порядок — в порядок устойчивый, завершенный, в котором сформировались физические законы, заложенные в основе этого бытия. Условно говоря, если говорить рациональным языком, эти законы были заложены в самых ранних условиях существования Вселенной, когда всё то, что мы называем миром, существовало в виде предельной плотности и возможности, как потенциал.
И вопрос, который возникает в данном случае, тот же самый: само ли собою так получилось, что хаос стал порядком? Является ли это логическим развитием хаоса, и должен ли этот хаос вообще становиться порядком? Или же у этого упорядочивания есть Законодатель, Архитектор, Который решил, что мир будет существовать в трехмерном пространстве по определенным неотменяемым законам? Иначе говоря: порядок мира — это случайность, необходимость или замысел?
Вспомним одну из самых известных математических теорем — теорему Пифагора. Ее суть заключается в том, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Безусловно, эта теорема верна и работает в своей области — в геометрии. Ее традиционно связывают с именем древнегреческого философа Пифагора.
Для Пифагора математическое знание не было самоцелью: через числа он пытался познать Бога, найти первопричину мира, его основания. Через математические вычисления, которые он использовал, он пытался понять, что стоит в основе мироздания и почему мир такой, а не другой. Но так или иначе, попутно философы делали важные для будущего науки открытия. И теорема Пифагора, конечно, относится к числу таких важнейших открытий. И она важна для нас в том смысле, что подтверждает важнейшую идею: мы не придумываем научное знание произвольно, а обнаруживаем в мире устойчивое соотношение, которое от нас не зависит.
Наука постоянно усложняется, и современная математика, если говорить, например, о высшей математике или о той математике, которую можно назвать крайне абстрактной, для большинства людей практически непонятна. Есть области в математике, где работает очень узкий круг специалистов, и только они способны по-настоящему понять, о чем идет речь. Они строят абстрактные математические конструкции, выстраивают целые системы понятий, и нередко оказывается, что эти, казалось бы, чисто умозрительные построения неожиданно находят применение в реальности.
Мир действительно усложнился, но так или иначе вопрос остается. Если мир существует по закону — по некоему всеобщему закону, который действует, — нет ли возможности, что у этого мира, существующего по этому общему закону, есть Законодатель, Который определил базовые нерушимые принципы мироздания?
Изначально мы с вами говорили, скорее, о внешних намеках на существование Бога: о том, что находится вне нас. А теперь пришло время поговорить о внутренних основаниях, через призму самого человека, его собственного сознания. Можем ли мы внутри себя найти основания для того, чтобы предположить, что Бог существует? И этот намек может быть назван так: «Откуда у нас совесть?». Иначе его называют доказательством бытия Божия через высший моральный закон.
Мы предполагаем, что в этом мире, в котором мы живем, есть определенные нравственные ориентиры, принципы, законы, которые не могут быть отменены. И есть поступки — или нарушения этих принципов, — которые мы воспринимаем как зло независимо от обстоятельств. Мы считаем это злом и внутренне знаем, что это — зло.
Мы можем спорить о частных случаях и о том, какие меры допустимы в крайних ситуациях, — допустим, о смертной казни. Предположим, что некоторые из нас думают, что это возможно при каких-то обстоятельствах. Но и в таких спорах сохраняется базовое понимание: убийство другого человека — зло. И даже если оно совершается по закону, мы внутренне ощущаем, что это вынужденная мера, а не самоочевидная необходимость, исходящая из морального закона, который живет внутри нас.
Проще говоря, у нас есть потолок допустимого, есть то, что мы ни при каких обстоятельствах по своей доброй воле нарушить не готовы. И вопрос, который в этом случае возникает для каждого из нас: «Откуда во мне этот моральный закон?»
В свое время Иммануил Кант, знаменитый философ XVIII века, сказал: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». И здесь важно, что величайший философ ставит рядом два опыта: величие мироздания и то, что человек «носит» внутри себя. Еще один известный философ и мыслитель, но уже начала XX века — наш соотечественник Василий Розанов — сказал об Иммануиле Канте такие интересные слова: «Кант всю жизнь сидел [он, действительно, никогда не покидал родного Кёнигсберга]: но у него было в душе столько движения, что от „сиденья“ его двинулись миры». И действительно, это было так: философия Канта оказала огромное влияние на всю последующую европейскую философскую мысль, в первую очередь XIX–XX веков, и на современную тоже. Иммануил Кант выработал и свое доказательство бытия Божия, так как его как человека глубоко мыслящего интересовали и теологические вопросы.
И, чтобы подкрепить это размышление, обратимся к какому-либо историческому примеру. Так, одним из самых показательных с интересующей нас точки зрения является Нюрнбергский процесс над нацистскими преступниками (1945–1946 годов). Там на скамье подсудимых оказались люди, которых обвиняли в самых страшных преступлениях — не просто в отдельных актах насилия или в единичных убийствах, а в преступлениях против человечности.
В чем особенность Нюрнбергского процесса? Вроде бы все как в стандартном судопроизводстве. Была выстроена линия защиты. У каждого из подсудимых был адвокат, который должен был представлять их интересы в суде и отстаивать их частичную или полную невиновность. С другой стороны, были прокуроры. Обвинителями выступили страны-победительницы, которые смогли уничтожить нацистское государство и заставить его капитулировать.
На чем настаивали адвокаты, защищавшие нацистских преступников? Они говорили, что их подсудимые невиновны по той причине, что действовали в рамках существующего в нацистском государстве законодательства и по приказу вышестоящего руководства. То есть они признавали высшим законом юридическую систему той страны, гражданами которой они являлись, и настаивали на том, что по этому критерию подсудимые должны быть признаны невиновными.
На чем стояло обвинение? Обвинение говорило о том, что в этом мире существуют законы, стоящие выше любых юридических норм: это законы высшей морали, общечеловеческий нравственный закон. Нарушение такого закона является преступлением вне зависимости от того, по чьему приказу или в рамках какого политического государства оно было совершено, потому что оно противоречит самым основам бытия. И это в итоге было сформулировано как прецедент. Эта логика легла в основу принципов международного правосудия: когда речь идет не о нарушении законов отдельных стран, а о преступлениях против человечности. Обратите внимание, что в самой формулировке «преступления против человечности» нет полной определенности, нет исчерпывающей конкретики. Мы осмысливаем и ощущаем это на уровне внутреннего самосознания. Мы понимаем, что противоречит самой сути человека и его природы, а что является в некоторой степени допустимым; где этот высший моральный закон нарушается, а где он все же соблюден.
Итак, если внутри нас врожден, «вшит» как в матрицу некий моральный закон, не может ли быть так, что этот моральный закон установлен в нас Законодателем — Тем, Кто сотворил нас? Тем, кто дал человеку не просто бытие, а разумное бытие — жизнь, способную познавать саму себя.
Четвертый намек логично было бы назвать так: «По чему мы тоскуем». Это слово не случайно, а намеренно написано раздельно, так как обозначает не вопрос «почему», то есть по какой причине, а «по чему» в смысле по кому или по чему мы скучаем, чье отсутствие мы переживаем болезненно. О чем здесь необходимо сказать? Так или иначе, в нашей жизни постоянно присутствует некое чувство неудовлетворенности, нехватки чего-то. Мы хотим иметь больше, чем у нас есть. И это касается как материальных ценностей, так и некоторых черт и качеств, которыми мы, возможно, не обладаем, но хотели бы, чтобы они у нас были.
При этом тоскуем мы не только по внешнему. Мы внутренне переживаем своё несовершенство: мы, люди, склонные к ошибкам, подверженные влиянию множества обстоятельств, склонные к тому, что мы называем злом. Мы склонны к зависти, к осуждению, к обидам, к тому, чтобы обманывать и лукавить, к тому, чтобы делать то, чего бы мы не хотели, чтобы делали по отношению к нам. Так звучит моральный закон, сформулированный в разных культурах и традициях: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали по отношению к тебе» («(Не) поступай по отношению к другим так, как ты (не) хотел бы, чтобы они поступали по отношению к тебе»). И именно этот закон мы, к сожалению, постоянно нарушаем.
Собственно, по этой причине мы никогда не можем достичь полного и непреходящего счастья. Вот-вот наступая, оно тут же покидает нас, пока мы еще не успели в полной мере насладиться его благами. Представьте: вы хотите новый айфон. Вы его купили, получили желаемое — и на какое-то время испытываете радость и удовлетворение. Но проходит немного времени, и это чувство уходит. Появляются новые желания, новые чаяния, новые устремления. И так всю жизнь. Всю жизнь мы живем с ощущением нехватки, неудовлетворенности. И эта чаша не минует ни одного человека. Так или иначе, все мы подвержены влиянию этого фактора. И вот какой вопрос: «По чему мы тоскуем?»
Ответ на этот вопрос, как представляется, наилучшим образом сформулировал Клайв Льюис, известный писатель, создатель волшебного мира Нарнии. Этот мир, наверное, многим очень хорошо известен по книгам писателя «Хроники Нарнии». Известно, что Клайв Льюис, как и его друг Джон Толкин, были очень религиозными людьми, и их творчество во многом опиралось на христианское мировоззрение. И вот как сформулировал свой ответ на этот вопрос великий британский писатель: «Если я нахожу в себе такое желание, которое ничто в этом мире не способно удовлетворить, я создан для другого мира». Он сделал такой вывод, потому что понимал: мир, в котором мы живем, не способен удовлетворить все то, чего мы на самом деле хотим.
И это является намеком, предполагающим, что в этом мире нам чего-то сильно не хватает. При этом придерживаюсь убеждения, что Тем, Чего, а точнее Кого нам так сильно не хватает для счастья, является Бог: Тот, без Кого я ощущаю внутри себя некую пустоту, как будто внутри меня есть то, что никак не реализуется и что бы мне хотелось в себе иметь. Некое духовное чувство, понимание того, что я не просто живу, понимание того, зачем я живу, почему я существую, что будет со мной после того, как мое физическое тело прекратит свое существование.
(Продолжение следует.)