Мама покинула нас в четверг, в половине седьмого утра.
Я узнала об этом не от брата — от соседки Нины Геронтьевны, которая позвонила и сказала тихим голосом: «Галочка, ты приедь». Вот так, случилось горе. Просто — «приедь».
Я приехала.
Брат Серёжа стоял в коридоре в мятой футболке и смотрел в пол. Мы обнялись, поплакали — нормально, по-человечески. Мама болела давно, мы оба знали, что это случится. Не знали только, что будет потом.
Потом началось уже через три дня после похорон.
— Слушай, — сказал Серёжа, когда мы сидели на маминой кухне и пили чай из её старых чашек с незабудками. — Надо бы поговорить про квартиру.
Я поставила чашку на стол.
— Давай хотя бы девять дней подождём.
— Ну а смысл тянуть? — он пожал плечами. — Вопрос же практический.
Вопрос практический. Мамины шторы ещё не успели впитать чужой воздух, а у нас уже — вопрос практический. Весело, что и говорить.
Квартира была однушка в спальном районе. Небольшая, но приличная — мама всю жизнь за ней следила. Мы с Серёжей оба наследники по закону, всё пополам. Казалось бы, что тут делить — продать и разделить. Или кто-то выкупает долю другого. Просто.
Ничего не оказалось простым.
— Я хочу оставить квартиру себе, — сказал Серёжа. — Буду сдавать. Тебе, естественно, выплачу долю.
— Когда?
— Ну... не сразу. Постепенно. Ты же понимаешь, у меня сейчас ситуация.
Ситуация у Серёжи была всегда. То ремонт в его собственной квартире, то машина сломалась, то бизнес «на стадии развития». Последние лет восемь бизнес находился на этой самой стадии — и конца ей видно не было.
Я сказала, что подумаю.
Он сказал: «Ты же свой человек, Галь. Мы же семья».
Я кивнула и поехала домой.
Муж Витя встретил меня в прихожей, посмотрел на моё лицо и сразу всё понял.
— Ну что? — спросил он.
— Хочет платить постепенно.
— Сколько лет постепенно?
Я развела руками. Именно этого я и не знала.
Витя у меня человек спокойный, но практичный. Он сел за стол, достал калькулятор — он до сих пор считает на калькуляторе, это его странная привычка — и стал что-то прикидывать.
— Смотри, — сказал он. — Квартира стоит, скажем, восемь миллионов. Твоя доля — четыре. Если он будет сдавать за тридцать пять тысяч в месяц, и всё отдавать тебе — это почти десять лет. Он тебе десять лет собирается платить?
Я смотрела на цифру и думала: нет. Нет, не собирается. Он вообще не собирается ничего считать вслух, потому что вслух это выглядит некрасиво.
Мы договорились, что я поговорю с Серёжей ещё раз — нормально, конкретно, с цифрами.
Разговор состоялся через неделю, на тех же маминых незабудках.
— Серёж, давай так: либо ты берёшь ипотеку и выкупаешь мою долю полностью, либо продаём и делим.
Он поморщился.
— Галь, ну зачем продавать? Это же мамина квартира. Ты хочешь чужим людям отдать?
— Я хочу свои деньги.
— Какие деньги, мы только маму похоронили...
— Серёжа.
— Ладно, ладно. — Он поднял руки. — Не кипятись. Я придумаю что-нибудь. Дай мне месяц.
Месяц я дала. Потом ещё один. Потом он попросил три.
В промежутках он звонил, рассказывал про «переговоры с банком», про «один вариант который вот-вот», про «ты же понимаешь, я тебя не брошу». Я слушала и кивала телефону.
Понимала? Да. Только не то, что он имел в виду.
Наша подруга детства Люська — мы дружим с пятого класса, она человек прямой до неудобства — однажды сказала мне в лоб:
— Галь, он тебя динамит. Ты это понимаешь?
— Ну зачем так.
— Я серьёзно. Сколько уже времени прошло?
Прошло пять месяцев.
— Он же брат, — сказала я.
— Именно, — ответила Люська. — Именно поэтому и динамит. Потому что знает — ты не пойдёшь в суд. Не захочешь скандала.
Я тогда обиделась. Потом — не обиделась, а начала думать. А потом случилось вот что.
Мне нужно было забрать мамины документы — все бумаги лежали в её письменном столе, я это знала с детства. Серёжа дал мне ключ без вопросов: «Конечно, приезжай, всё твоё там тоже».
Я приехала в воскресенье, когда его не было дома — он уехал на дачу к другу.
Документы нашла быстро: свидетельства, паспорт, сберкнижки — всё в коричневой папке, как всегда. Я просматривала, раскладывала. И тут из папки выпал листок.
Я подняла его с пола.
Это был договор. Датированный за две недели до смерти мамы.
Я читала его три раза. Потом ещё раз — уже стоя, потому что почему-то не смогла сидеть.
Руки у меня чуть заметно дрожали.
Это был договор дарения. Мама дарила квартиру. Серёже.
Единолично. Полностью. Без моей доли.
Я стояла посреди маминой комнаты и смотрела на эту бумагу. В голове крутилась одна мысль: мама болела, она едва вставала с постели — кто водил её к нотариусу? Кто оформлял? Когда?
И почему Серёжа ни разу, ни единым словом — за все эти пять месяцев разговоров про «выплачу долю» — не сказал мне, что никакой доли у меня нет?
К горлу подступил комок. Я сглотнула.
Положила договор обратно в папку.
Взяла свои документы.
Вышла из квартиры, закрыла дверь.
И только в лифте поняла, что нужно делать.
Брат смотрел мне в глаза и говорил: «Ты же знаешь, я тебе всё верну». Я кивала. Я верила. Я была такой удобной сестрой — пока не нашла в ящике стола одну бумагу, которая перевернула всё.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →