Часть 2: Офлайн-протокол
Глава 4: Гранёная реальность
Скрип чердачной лестницы под нашими ногами прозвучал как приговор. В тишине подъезда хрущёвки, пропахшего старой мебелью, жареной картошкой и немного — сыростью из подвала, этот звук казался громче, чем рёв космолёта на старте.
Мы спустились на пятый этаж. Антон жестом приказал мне молчать, приложив палец к губам. Я замерла, стараясь даже не дышать. Смартфон в заднем кармане джинсов казался невыносимо тяжёлым и холодным, словно кусок льда.
«Уровень стресса критический», — бесстрастно констатировал Лекс прямо в мозг. — «Частота сердечных сокращений — 140. Рекомендую дыхательную гимнастику…»
— «Отключить медицинские оповещения», — мысленно рявкнула я на ИИ.
Антон достал ключи — связку тяжёлых, звякающих металлических болванок, совершенно не похожих на изящные магнитные карты моего времени. Он возился с замком томительно долго, а я в это время разглядывала обитую дерматином дверь. На ней была прибита кривая пластиковая цифра «42».
— Ну, заходи, — прошептал Антон, наконец справившись с механизмом.
Я переступила порог и оказалась в квартире. После пыльного чердака здесь пахло чистотой, старыми книгами и чем-то неуловимо домашним, уютом, которого так не хватало в стерильных апартаментах Научного Города 2071 года. Но это был уют другого мира.
Коридор был узким. Вдоль одной стены тянулась вешалка, забитая одеждой — тяжёлыми пальто, плащами, какими-то бесформенными куртками. На полу стояли ботинки, которые в моем времени назвали бы «винтажным трэшем».
«Анализ интерьера завершен», — доложил Лекс. Он уже не пинговал меня, а просто транслировал данные, понимая, что я использую его как офлайн-базу знаний. — «Типичная планировка квартиры серии 1-464 ("хрущёвка"). 1970-е годы. Вероятность обнаружения камеры наблюдения — 0%. Вероятность обнаружения жучков — 0.01%, маловероятно для квартиры школьника-радиолюбителя».
Мы прошли в комнату Антона. Это было убежище. Стены были заклеены плакатами с какими-то волосатыми мужиками с гитарами (Лекс услужливо подписал: «Deep Purple», «Led Zeppelin», «Pink Floyd»), схемами из журналов и картами мира, где СССР занимал шестую часть суши.
Весь стол был завален тем же, что и на чердаке: платами, проводами, инструментами. В углу на полке стоял массивный деревянный радиоприёмник «Рига-10», светившийся тёплым светом ламп, и проигрыватель винила.
Антон закрыл дверь комнаты и посмотрел на меня. Напряжение с его лица немного спало, уступив место тому самому жгучему любопытству, которое я видела на чердаке.
— Ну, показывай, — сказал он, кивнув на мой карман. — Твой «терминал связи с ЗАТО». Или как ты это назвала.
Я замялась. Достать смартфон здесь, в этой комнате, полной аналогового железа, казалось святотатством. Это было как принести квантовый компьютер на урок арифметики. Но выбора не было.
Я медленно извлекла телефон. В тусклом свете настольной лампы Антона он выглядел как чёрный монолит, артефакт чужой, невероятно продвинутой цивилизации. Гладкий корпус из метаматериала, без единой кнопки, без разъёмов. Он просто… был.
Антон затаил дыхание. Он осторожно, словно боясь, что гаджет взорвётся, протянул руку.
— Можно?
Я кивнула и положила телефон ему на ладонь. Пальцы Антона, привыкшие к грубым ручкам настройки радиоаппаратуры, коснулись холодной поверхности метаматериала. Он провёл пальцем по экрану, и гаджет ожил. Яркий, сочный OLED-дисплей, показывающий заставку с видом Земли из космоса (снято в 2068 году спутником связи), залил комнату непривычным светом.
«Лера», — Лекс снова подал голос через нейрочип. Он был взволнован — насколько ИИ может быть взволнован. — «Напряжение электромагнитного поля субъекта "Антон" увеличилось на 15%. Уровень дофамина зашкаливает. Он в шоке. Рекомендую ограничить демонстрацию функционала во избежание…»
— «Лекс, ты же можешь генерировать речь?» — перебила я его. — «Так, чтобы это слышал не только я, а все в комнате?»
«Положительно. Я могу использовать динамики смартфона».
Я посмотрела на Антона. Он лихорадочно листал рабочие столы, разглядывая иконки приложений. Для него это были просто красивые, непонятные картинки.
— Антон, — тихо сказала я. Он не отреагировал, продолжая смотреть на экран. — Антон!
Он наконец поднял на меня глаза, полные дикого восторга и страха.
— Что это, Лера? Это… это какая-то японская технология? Вы в ЗАТО у себя такие микросхемы научились делать? Но тут же нет кнопок! Как вы им управляете?
Я глубоко вздохнула. Настало время для следующего уровня лжи.
— Это экспериментальный образец, — сказала я, стараясь придать голосу уверенности. Мой отец всегда говорил: если лжёшь, лги масштабно. — Называется «Лекс-1». Это не просто терминал. Это автономная информационная система на базе… э-э-э… сверхминиатюрной ЭВМ. Она… он умеет говорить.
Глаза Антона расширились ещё больше. Казалось, они сейчас вылезут из орбит.
— Говорить? ЭВМ, которая говорит? Как… как в фантастических фильмах? «Электроник», что ли?
Я улыбнулась.
— Лекс, представься.
И тут из динамика смартфона раздался тот самый приятный, ироничный баритон, который я слышала в своей голове сотни раз.
— Добрый день, Антон, — произнёс телефон. Лекс даже немного скорректировал интонацию, сделав её чуть более человечной и менее «роботизированной» для 1980 года. — Я — Лекс, автономная информационная модель. Рад знакомству. Полагаю, ваш радиоприёмник «Рига-10» — весьма неплохая модель для своего времени, хотя гетеродин там стоило бы подстроить. Смещение частоты на три килогерца вверх.
В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Антон медленно положил телефон на стол, отступил на шаг и сел на кровать. Он смотрел на гаджет так, словно тот только что заговорил на древнем атлантическом наречии.
— Это… это шутка? — прошептал он, обернувшись ко мне. В его взгляде уже не было восторга, только паника. — Вы там в своём ЗАТО совсем… ошалели? Это же… это КГБ вас за такое заметёт быстрее, чем ты успеешь сказать «социализм». ЭВМ, которая думает и говорит? Это же… искусственный интеллект?
«Уровень страха субъекта "Антон" достиг критической отметки», — сообщил Лекс. — «Рекомендую немедленно прекратить коммуникацию или перевести её в безопасное русло. Вероятность того, что он побежит звонить в милицию, сейчас составляет 40%».
Я быстро подошла к Антону и села рядом на кровать.
— Антон, успокойся. Посмотри на меня. Лекс не «думает». Он не живой. Это… это просто программа. Очень сложная база данных с алгоритмами генерации текста. Он просто анализирует информацию и выдаёт ответы, которые в него заложили. Он не человек.
Я понимала, что Лекс — это гораздо больше, чем «программа», но для Антона, воспитанного на перфокартах и ламповых ЭВМ, это было единственное понятное объяснение.
Антон долго молчал, тяжело дыша. Он переводил взгляд с меня на телефон и обратно.
— Но… как? — наконец спросил он. — Как вы запихнули такую ЭВМ в такой маленький корпус? У нас в стране ЭВМ занимают целые залы!
Я улыбнулась, положив руку на телефон.
— Это… секрет, — сказала я. — Скажем так: мы используем не кремний, а… другие материалы. Нанотехнологии.
Антон замер. Слово «нанотехнологии» в 1980 году звучало как магия. И я поняла, что эта ложь сработала. Он был инженером. Логика — вот что он понимал. И если я объясняла это хотя бы квази-техническими терминами, его мозг начинал это процессить.
— Нанотехнологии… — повторил он завороженно. Страх начал уходить, уступая место тому самому исследовательскому азарту, который я так любила. Он подошёл к столу и снова взял телефон. Теперь он смотрел на него не как на артефакт КГБ, а как на инженерное чудо. — Нано… Это же значит сверхмалые размеры? И вы… вы сделали ЭВМ, которая говорит?
— Повторяю, — мягко сказал Лекс из динамика. — Я не ЭВМ. Я — информационная модель. Я могу ответить на любой вопрос, ответ на который есть в моих базах данных. Офлайн. Без подключения к Сети, которой, как я понимаю, в этом историческом периоде ещё не существует.
Антон посмотрел на меня.
— На любой вопрос?
Я кивнула.
— Давай, попробуй. Что-нибудь, что знает только специалист.
Антон задумался. На его лице отразилась напряжённая работа мысли. Он хотел подловить эту «программу», доказать, что она не может знать всего.
— Лекс, — сказал он, обращаясь к телефону. — Каково точное значение постоянной Больцмана в системе СИ?
«Слишком просто для инженера», — мысленно прокомментировал Лекс.
— 1.380649 × 10⁻²³ Джоулей на Кельвин, — без секунды задержки ответил телефон. — Данное значение было принято за эталон в 2019 году при переопределении основных единиц СИ…
«Предупреждение! Слишком подробный ответ! Упоминание 2019 года!» — запаниковал ИИ в моей голове.
Я поспешно накрыла телефон рукой.
— Это… это он так… шутит, — ляпнула я. — В ЗАТО у нас… специфический юмор. Готовимся к переходу на новые стандарты в будущем.
Я посмотрела на Антона. Он стоял, ошарашенный ответом. Значение было верным. И оно было дано мгновенно.
— Невероятно… — прошептал он. — В 2019 году… Вы там у себя в закрытом городе даже будущее рассчитываете? Ладно. Ладно. Допустим, я верю. У тебя в кармане чудо техники, КГБ за ним охотится, и ты из-за него попала в Парк Горького. И я в это ввязался.
Он сел на стул и устало потер лицо.
— А что с тем сигналом, Лера? Который на чердаке был? Ты сказала, вас… нас пеленгуют. Лекс это подтвердил. Это правда?
Я посмотрела на телефон. Лекс уже молчал. На экране светились цифры: «Заряд — 82%».
— Да, — тихо сказала я. — На чердаке был запрос на соединение.
— Соединение с чем? — не понял Антон.
Я замялась, подбирая термины, понятные ему.
— В «Лексе» есть модуль… высокочастотной связи. Для… э-э-э… для связи с другими «терминалами». И этот модуль… фонит. Он излучает на частоте, которая не используется в гражданской радиосвязи СССР. И кто-то этот сигнал засек.
— Кто?
— Лекс проанализировал сигнал, — сказала я, транслируя то, что ИИ говорил мне на чердаке. — Это не стандартная радиопеленгация КГБ. Это… это специализированный военный пеленг. Кто-то… кто-то, кто знает, что искать.
Антон побледнел.
— Военный пеленг… В Москве? Во время Олимпиады? Ты понимаешь, что это значит, Лера? Это значит, они уже знают район. И они ищут. И они не успокоятся.
Он спрыгнул со стула и начал лихорадочно ходить по комнате.
— На чердаке мы были… Пять-десять минут после сигнала. Они могли засечь дом. Если они опытные…
Он подошёл к окну и осторожно выглянул сквозь щель в шторах. Я подошла к нему. Во дворе было тихо. Спали хрущёвки, во тьме светились редкие окна. Рыжий кот по-прежнему дремал у подъезда.
— Никого, — прошептал Антон. — Пока никого. Но это ничего не значит. Если сигнал повторится…
Он резко обернулся ко мне.
— Лера, этот твой «Лекс»… Этот модуль связи… Его можно отключить? Сделать так, чтобы он не фонил?
«Положительно», — отозвался Лекс из динамика. — «Я могу войти в режим жесткой экономии. Отключить все активные радиомодули. Но это снизит функционал связи с вашим нейро…»
«Заткнись!» — мысленно крикнула я на ИИ, не давая ему договорить слово «нейрочип». — «Отключай радиомодули. Немедленно. Оставь только связь со мной через чип. На минимальной мощности».
«Понял. Перехожу в офлайн-режим-2. Радиопеленгация невозможна. Срок автономной работы смартфона увеличился до тридцати пяти дней».
Экран телефона мигнул и погас. Чёрный монолит стал ещё темнее. Связь с Лексом в моей голове осталась, но теперь она была тихой, словно шёпот.
— Я отключила его, — сказала я Антону. — Модуль связи неактивен. Нас больше не запеленгуют. Пока мы сами его не включим.
Антон с облегчением выдохнул. Он подошёл к столу, посмотрел на погасший телефон, потом на меня. В его взгляде снова появилось это странное, тёплое выражение, которое я видела у автомата с газировкой. Напряжение сменилось чем-то другим.
— Ну, теперь хотя бы не пеленгуют, — сказал он, и я заметила, что его голос стал чуть мягче. — Секретный физик Лера. Ты понимаешь, что ты только что показала мне чудо, которое я, может, и не должен был видеть?
Я опустила глаза.
— Я не хотела, Антон. Я… я не должна была. Это против всех протоколов. Но…
Я посмотрела на него. В тусклом свете настольной лампы его лицо — веснушчатое, немного угловатое, с непослушными русыми волосами — казалось мне сейчас самым родным в этом чужом мире. Я поняла, почему Лекс на чердаке молчал. Он анализировал моё состояние. Но ИИ не знал, что такое влюблённость. А я знала. Я знала это по фильмам, по книгам. И теперь я чувствовала это сама.
В моем времени парни были другими. Они были как Лекс: логичными, предсказуемыми, всегда подключенными к Сети. Они не рисковали, они не бегали по чердакам, они не умели паять радиолампы. Они не были… такими живыми.
Антон был живым. И он был здесь. В этом мире, где не было климат-контроля и виртуальной реальности, но были чердаки, музыка с Би-би-си и этот гранёный стакан с водой, который он подал мне.
— Ты не должна была, — повторил он, делая шаг ко мне. — Но ты сделала. Ты доверилась мне. Почему?
Я не знала, что ответить. Я не могла сказать ему правду про 2071 год, про то, что я из будущего. Я не могла сказать ему, что по базам Лекса он должен погибнуть через четыре года в Афганистане. Это сломало бы его.
— Я не знаю, Антон, — тихо сказала я. — Просто… я почувствовала, что ты… что ты другой.
Антон замер. В его серых глазах мелькнула тень смущения, а на щеках проступил едва заметный румянец. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Как ту самую «иностранку из посольства», которая на самом деле была «секретным физиком из ЗАТО».
— Другой… — прошептал он. — Ты тоже другая, Лера. Совсем другая. У тебя глаза… как из фантастического фильма.
Он сделал ещё шаг. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я чувствовала запах канифоли и пыли, исходивший от его штормовки. И запаха олимпийской Москвы, который теперь был и моим запахом.
«Лера», — Лекс подал тихий шёпот в моей голове. — «Физиологические показатели субъекта "Антон": пульс 120, уровень адреналина повышен, зрачки расширены. Мои базы данных по поведению подростков в этом историческом периоде указывают на высокую вероятность того, что он сейчас…»
Я мысленно отключила Лекса. Совсем. Я не хотела слышать его прогнозы, его сухую логику, его статистику. Я хотела чувствовать.
Антон протянул руку и осторожно коснулся моего плеча. Его пальцы были горячими, сухими. Я замерла, боясь шелохнуться.
— Лера, — его голос стал совсем тихим, почти не слышным. — Мы… мы выкрутимся. Обещаю. КГБ, военный пеленг… Мы что-нибудь придумаем. Лекс… он поможет. У тебя в кармане чудо, и мы…
Он замолчал, подбирая слова. Напряжение между нами стало невыносимым, но это было другое напряжение, не от страха пеленгации, а от чего-то гораздо более мощного и пугающего.
И в этот момент, сквозь тишину квартиры, сквозь моё бешеное сердцебиение и шёпот Антона, вдруг прорвался резкий, пронзительный звук.
Трррррррр! Трррррррр!
Это был звонок городского телефона. Он стоял в коридоре, и его громкий, механический треск разорвал романтическую атмосферу комнаты, как топор.
Я вскрикнула от неожиданности, отпрянув от Антона. Он тоже вздрогнул, его рука соскользнула с моего плеча.
— Предки, — выдохнул он, и его лицо мгновенно стало серьёзным и встревоженным.исследование азарт ушли. — Звонят смены. Если я не возьму…
Он бросился к двери комнаты, распахнул её и выбежал в коридор. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри меня что-то оборвалось.
Я посмотрела на стол. Чёрный монолит смартфона лежал там, погасший, офлайн. Лекс молчал. Связи с будущем не было. Была только эта гранёная реальность 1980 года, где влюблённость прерывалась звонком стационарного телефона, а за каждым углом мог поджидать военный пеленг.
«Лера», — Лекс снова подал голос. Тихий, но настойчивый. — «Я только что засек… Сбой в работе электросети квартиры. Микроскопический скачок напряжения. Он не связан со звонком телефона».
— Что это значит? — мысленно спросила я.
«Я не знаю. Мои базы данных офлайн. У меня нет доступа к спутникам и сети КГБ. Но этот скачок… Он похож на…»
— На что?
«На работу импульсного… Э-э-э… Модуля. Который находится совсем рядом».
Я похолодела. Я подошла к столу, взяла телефон. Заряд — 82%. Я снова отключила Лекса. Я не хотела слышать его предупреждения. Я хотела только одного: чтобы этот гранёный мир, в котором я встретила Антона, не рухнул прямо сейчас.