4 глава
Вечер опустился на Глинище тихо, как вода в пруд входит - незаметно, но неотвратимо. Настя переоделась три раза. Сначала надела будничное платье - замарашистое, в мелкий цветочек, но подумала: «В будничном ходить к нему? Не дело». Потом достала праздничное, то самое, синее, что мать шила к прошлогодней Пасхе. Покрутилась перед зеркалом - вроде хорошо, но слишком нарядно. Сразу видно, что старалась. А вдруг он подумает, что она напрашивается?
В конце концов надела то, в чём ходила всегда - простую светлую кофточку да тёмную юбку. Косу переплела, уложила вокруг головы, как бабка учила. Глянула в зеркальце - ну, ладно. Не красавица, но и не пугало.
— Ты куда это на ночь глядя? - спросила мать, когда Настя выскользнула в сени.
— К тётке Марье, - ответила дочь и сама удивилась, как ровно голос прозвучал. - Она просила зайти, помочь по хозяйству.
Мать глянула хитро, но промолчала. Только вздохнула и перекрестила вслед.
До дома тётки Марьи - рукой подать, два огорода пройти. Но Настя шла медленно, будто боялась расплескать то, что несла в груди. Сердце билось где-то у горла, ладони вспотели, в голове крутилось: «А вдруг его нет? А вдруг он забыл? А вдруг он просто так сказал, из вежливости?»
Калитка скрипнула привычно. Во дворе пахло вечерней сыростью, сеном и чем-то ещё - то ли яблоками, то ли поздними цветами. В окнах горел свет, жёлтый, тёплый, уютный. Настя постучала - сначала робко, потом смелее.
Дверь открыл Леонид. Он был без куртки, в простой светлой рубахе, рукава закатаны до локтей, волосы чуть влажные - видно, только умылся после дороги. Увидел Настю и улыбнулся так, будто весь день только этого и ждал.
— Заходи, - сказал просто и отступил в сторону.
В горнице было чисто, пахло мятой и ещё чем-то вкусным. На столе - самовар, пузатый, начищенный до блеска, чашки с блюдцами, баранки на тарелке, варенье в розетке - вишнёвое, домашнее. Тётки Марьи не было видно.
— Она у соседки, - перехватил Леонид её взгляд. - Сказала, чтоб я сам гостей принимал. Ты проходи, садись. Чай будешь?
— Буду, - кивнула Настя и села на лавку у окна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Леонид разлил чай - крепкий, тёмный, душистый. Придвинул варенье, баранки. Сам сел напротив и смотрел на неё так, что Настя не знала, куда глаза девать. То в чашку уткнётся, то в окно поглядит, то на баранки - лишь бы не встречаться взглядом. А внутри всё пело и колотилось.
— Ну, рассказывай, - сказал Леонид, отхлебнув чаю.
— А что рассказывать? - пожала плечами Настя. - Живу, работаю. Как все.
— А про себя? - не отставал он. - Про мечты, про то, что любишь, про что думаешь, когда одна остаёшься?
Настя задумалась. Обычно её никто про такое не спрашивал. Мечты - они вроде как ни к чему, когда работа с утра до ночи. Но он спросил, и слова сами потекли.
— Мечтаю... - протянула она, помешивая ложечкой чай. - Мечтаю, чтоб урожай хороший был. Чтоб корова здоровая. Чтоб мать не болела... - Она запнулась. - Глупо, наверное?
— Не глупо, - серьёзно сказал Леонид. - Это правильно. А ещё?
— Ещё? - Настя подняла глаза, удивилась его вниманию. - Ещё люблю, когда вечером тихо. Когда солнце садится, а на речке туман. Когда петухи поутру орут - злющие такие, а слушать приятно. Когда отец с работы приходит и Маньку на руки берёт. Люблю, когда дождь - можно в окошко смотреть и никуда не бежать. А ещё люблю книжки читать. У нас в избе мало, но я в библиотеку деревенскую хожу. Тётка Нюра даёт.
Леонид слушал, и с каждым её словом улыбка становилась шире.
— А ты не такая, как я думал, - сказал он вдруг.
— А какая ты думал? - насторожилась Настя.
— Не знаю. Молчаливая, стеснительная... А ты - глубокая. Много внутри носишь. И про дождь, и про туман, и про книжки... Это красиво. Ты красиво думаешь.
Настя покраснела до корней волос, уткнулась в чашку.
— Ты надо мной смеёшься?
— Нет, - покачал головой Леонид. - Я правду говорю. В городе девушки другие. Они про моду говорят, про кино, про танцы. А ты - про туман на речке. Это... это редкость.
Они говорили долго. Про деревню, про город, про войну, которая ещё не зажила в каждом доме, про учёбу, про книги, про жизнь. Леонид рассказывал про свою семью - отец погиб под Сталинградом, мать в городе осталась, сестра замужем. Настя слушала, кивала, и время летело незаметно.
Только когда за окном совсем стемнело и самовар остыл, она спохватилась.
— Ой, мне пора. Мать будет ругаться.
— Проводить? - вскочил Леонид.
— Да тут два шага, чего провожать, - улыбнулась Настя. - Спасибо за чай, за разговоры.
— Тебе спасибо, - сказал он у двери. - Приходи ещё. Пожалуйста.
Она кивнула и выскользнула в темноту. А он остался стоять на пороге, глядя, как её фигурка исчезает в сумерках, как скрипит калитка, как затихают шаги.
Настя шла домой и не чувствовала под собой ног. В груди порхали бабочки, в голове крутились его слова, его улыбка, его взгляд. Дома она юркнула в свою половину, упала на кровать и зажмурилась от счастья. «Приходи ещё», - сказал он. «Пожалуйста». Значит, не зря. Значит, нужно.
А в доме тётки Марьи Леонид не находил себе места. Убрал со стола, вымыл посуду, присел на лавку - и снова встал. Подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник и уставился в темноту. Там, за двумя огородами, в маленьком домике с резными наличниками, спала сейчас она. Настя. Тихая, застенчивая, с серыми глазами и руками в мозолях. Которая любит туман на речке и дождь в окошко.
— Господи, - выдохнул он вполголоса. - Что ж ты со мной делаешь?
В комнату вошла тётка Марья, глянула на него, на его тоскливый взгляд в окно, и усмехнулась в платок.
— Чего вздыхаешь, сокол? Аль присушила девка?
— Да нет, тёть Марь, просто... задумался.
— Вижу, как задумался, - хмыкнула она. - Аж окно протереть взглядом можно. Ты иди спать, завтра новый день. А Настька наша - она девка хорошая. Душевная. Такую не упускай.
Она ушла, а Леонид остался у окна. Вздыхал, смотрел на тёмные силуэты домов, на редкие огоньки, на звёзды, что рассыпались по небу. Вспоминал, как она краснела, как теребила край платья, как рассказывала про туман и про книжки. Как улыбнулась на прощание - робко, но светло.
— Настенька, - прошептал он в темноту. И сам удивился, как тепло и родно прозвучало это имя.
Спать не хотелось. Хотелось стоять у окна, смотреть в ту сторону, где она, и думать, думать, думать. Как она там? Спит? Может, тоже не спит? Может, тоже думает?
Луна поднялась выше, залила деревню холодным светом. Где-то залаяла собака, где-то скрипнула калитка. А он всё стоял, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и сердце его колотилось так, будто он не час назад чай пил, а горы сворачивал.
— Приходи ещё, - шептал он в ответ на свои мысли. - Пожалуйста, приходи.
И в этом «пожалуйста» было столько нежности, сколько он сам в себе не подозревал.
Дома Настя долго не могла успокоиться. Всё кружилось перед глазами - и самовар начищенный, и баранки на тарелке, и его глаза, тёплые такие, внимательные. И руки, которыми он чай наливал - ловко так, по-городскому, но без городской этой спеси.
Мать ещё не спала. Сидела в кухне при керосиновой лампе, штопала Петькины штаны - вечно он их на коленках прорывал, бедовый. Подняла голову, глянула на дочь и сразу всё поняла. Потому что Настя стояла в дверях, раскрасневшаяся, глаза блестят, губы сами собой в улыбку растягиваются - ну чисто маков цвет в огороде.
— Пришла? - спросила мать, пряча усмешку в уголках губ. - А я уж думала, ты там до утра у тётки Марьи помогать останешься.
Настя смутилась, прошла к лавке, села рядом. Помолчала, теребя край платка, а потом не выдержала - прорвало.
— Мам, ты не представляешь... - выдохнула она и заговорила быстро-быстро, будто боялась, что слова кончатся.
Мать отложила штопку, повернулась к дочери, смотрит и слушает. А Настя рассказывает, и щёки у неё с каждым словом всё ярче разгораются - хоть прикуривай.
— Он чаем меня напоил, мам. Сам наливал. Самовар поставил, баранки достал, варенье - вишнёвое, домашнее. Я думала, он городской, может, важный такой, а он простой, понимаешь? Простой и душевный. Спрашивал про всё - про жизнь, про работу, про то, что я люблю, о чём мечтаю...
— О чём же? - тихо спросила мать.
— Я и говорю - про урожай, про корову, про тебя, про отца... - Настя запнулась, но тут же продолжила, не в силах остановиться. - А он слушал, мам! Правда слушал, не перебивал, смотрел в глаза. И сказал, что я красиво думаю. Про дождь, про туман на речке... сказал, в городе таких нет.
Мать покачала головой, но в глазах у неё теплилась радость. За дочь радость, за то, что видит её такой - живой, счастливой, говорливой.
— А ещё он про себя рассказывал, мам. Про отца своего, что под Сталинградом погиб. Про мать в городе, про сестру. Про учёбу. Про то, как к нам ехал - думал, тут глушь, медвежий угол, а оказалось... - Настя замялась, подбирая слова. - А оказалось, что ему у нас нравится. И люди добрые. И я... - Тут она совсем залилась краской и замолчала.
— И ты, - закончила за неё мать с улыбкой. - Так и сказал?
— Не прямо так, - зашептала Настя, придвигаясь ближе. - Но я чувствую, мам. По глазам чувствую, по голосу. Он на меня так смотрел... будто я не простая девка деревенская, а что-то особенное. И проводить вызвался, хоть тут два шага. И на прощание сказал: «Приходи ещё. Пожалуйста».
Последнее слово она произнесла с таким благоговением, будто это было не просто «пожалуйста», а самое важное слово в жизни.
— И долго вы говорили? - спросила мать.
— Часа два, наверное. А может, и три. Я не заметила, как время пролетело. Самовар остыл, а мы всё сидели. Он про книжки спрашивал, что я читаю, я про город спрашивала, как там живут... Мам, он такой умный! Столько всего знает. А не задаётся, не смотрит свысока. Обычный, хороший...
Мать вздохнула, погладила дочь по голове, по растрепавшейся косе.
— Смотри, Настька, - сказала она тихо. - Дело это серьёзное. Чувства - они не игрушка. Ты у меня девка чистая, добрая, обмануть легко. А он человек новый, незнакомый. Всякое может быть.
— Он не обманет, - горячо зашептала Настя. - Я чувствую, мам. Сердцем чувствую. Он хороший. Правда хороший.
— Дай-то Бог, - перекрестила её мать. - А теперь иди спи. Завтра чуть свет вставать.
Но Настя не могла идти спать. Она сидела на лавке, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, и всё говорила, говорила - про каждую мелочь, про каждое слово, про каждую улыбку. Как он чай наливал, как баранку подвинул, как спросил про туман на речке и не засмеялся. Как сказал, что она «красиво думает» - от этих слов у Насти до сих пор внутри всё таяло.
— Мам, а я ему правда понравилась? - спросила она вдруг, поднимая глаза. - Или он просто из вежливости? Может, я себе придумала всё?
— Ох, доча, - покачала головой мать. - Не знаю, что у него на душе. Но если б не понравилась, не сидел бы он с тобой часами, не чаем бы поил, не провожал бы взглядом. Ты главное - сама себе не придумывай лишнего. Всё само придёт. А придёт - не спугни.
Настя задумалась, покусывая губу. Потом вдруг вскочила, обняла мать, прижалась щекой к её плечу.
— Спасибо, мам. Что ты у меня есть. И что слушаешь.
— Иди уж, - мать шутливо отмахнулась, но глаза у неё были влажные. - Спать иди, полуночница.
Настя упорхнула за занавеску, разделась, юркнула под одеяло. Но сон не шёл. Она лежала, глядя в потолок, по которому бродили лунные тени, и перебирала в памяти каждое мгновение сегодняшнего вечера. Вот он улыбается. Вот пододвигает варенье. Вот говорит: «Приходи ещё. Пожалуйста».
— Приду, - шепнула она в темноту и улыбнулась. - Обязательно приду.
Щёки всё ещё горели, и это было приятное тепло - не от стыда, а от счастья. От того, что есть на свете человек, с которым можно говорить часами, который слушает и слышит, который смотрит так, будто ты - самое дорогое, что есть в этой комнате.
Где-то за стеной вздохнула мать, перевернулась на другой бок. Скрипнула кровать, затихла. А Настя всё лежала с открытыми глазами и улыбалась.
— Настенька, - вспомнила она, как он назвал её на прощание. Не Настя, не девушка, а Настенька. Ласково так, тепло.
Она зажмурилась и провалилась в сон - счастливый, лёгкий, полный его голоса и его улыбки.
Продолжение следует
