3 глава
Утро следующего дня выдалось ясным, но с лёгкой прохладой - август уже напоминал о том, что осень не за горами. Настя проснулась чуть свет, но вставать не спешила. Лежала, прислушиваясь к утренним звукам, и всё думала: а не приснилось ли ей вчерашнее? Может, она просто выдумала этот разговор, эту улыбку, этот взгляд?
Но сердце подсказывало - не приснилось. И от этого было одновременно радостно и тревожно.
— Настька, вставай! - привычно крикнула мать из кухни. - Воды мало, сбегай до колодца, пока народ не повалил.
Настя вскочила мигом. Даже петухи ещё не отошли, а она уже накинула платье, сунула ноги в стоптанные туфли, подхватила вёдра и коромысло. Волосы кое-как заплела в косу, глянула в зеркальце - ну, красавица, ничего не скажешь: глаза сонные, щека примята, на лбу - след от подушки. Махнула рукой - кому там глядеться в такую рань. Только бы успеть, пока народ не собрался, пока не начались эти бабьи пересуды у колодца.
Выбежала за калитку и чуть не споткнулась на ровном месте. Потому что у колодца, опершись на сруб, стоял ОН.
Леонид стоял с ведром в руке, в той же тёмной куртке, только без картуза - волосы светлые, чуть влажные, видно, умывался только что. Увидел Настю и улыбнулся так, будто ждал её. Будто не случайно здесь оказался в такую рань.
— Доброе утро, - сказал он просто.
— Доброе... - выдохнула Настя и тут же почувствовала, как щёки заливаются краской.
Она подошла к колодцу, поставила вёдра, и руки вдруг перестали слушаться. Вроде всю жизнь воду таскает, а тут - на тебе, верёвка выскальзывает, ведро не туда ныряет. Леонид шагнул ближе:
— Давайте помогу.
— Да я сама... - начала было Настя, но он уже ловко перехватил верёвку, и через минуту полное ведро стояло на срубе.
— Спасибо, - тихо сказала она, принимая ведро. Их руки случайно соприкоснулись, и по коже будто искра пробежала. Настя дёрнулась, чуть не расплескав воду.
— Вы всегда в такую рань за водой ходите? - спросил Леонид, присаживаясь на край колодца. Видно было, что уходить он не собирается.
— Когда как, - Настя поставила ведро на землю, поправила платок. - А вы чего так рано? Городские обычно любят подольше поспать.
— Привычка, - пожал он плечами. - Да и не спится что-то. Воздух тут у вас... другой. Дышится легко. Вот и встал пораньше, решил пройтись, на деревню посмотреть. А тут вы.
Последние слова он сказал как-то особенно, будто подчеркнул. Настя смутилась ещё больше, но внутри всё пело.
— Ну и как вам наша деревня? - спросила она, чтобы хоть что-то спросить.
— Хорошая, - Леонид обвёл взглядом улицу, покосившиеся заборы, ракиты, уходящие вдаль поля. - Тихо тут. Спокойно. Люди добрые. Тётка Марья вчера пирогами кормила. А вечером вон, на посиделках был, познакомился кое с кем.
Настя опустила глаза. Кое с кем - это, наверное, с Тоськой да с Клавкой. Они уж постараются познакомиться.
— А вы... - Леонид чуть замялся. - Вы всегда одна ходите? На посиделки, например? Или с подружками?
— По-разному, - пожала плечами Настя. - Подружек у меня немного. Так, есть одна... Да они все больше за парнями бегают, а мне... - она запнулась. - Мне работать надо. Дома дел много.
— Понимаю, - кивнул Леонид. - У нас в городе тоже работа, только другая. Но я вот смотрю на вас... на тебя, - поправился он, переходя на «ты», и Настя почувствовала, как сердце пропустило удар. - Ты какая-то... настоящая, что ли. Не такая, как другие.
— Это плохо? - тихо спросила Настя.
— Это хорошо, - твёрдо сказал Леонид. - Очень хорошо.
Они замолчали. В тишине было слышно, как скрипит журавль у соседнего двора, как где-то замычала корова, как петух заорал дурным голосом. Обычное деревенское утро, а для Насти - самое необычное в жизни.
— Слушай, - Леонид вдруг поднялся, шагнул ближе. - Ты заходи как-нибудь. Ко мне, к тётке Марье. Не подумай ничего такого, просто... посидим, поговорим. Чай попьём. А то я тут совсем один, скучно. А с тобой... легко как-то.
Настя подняла на него глаза. В них плескалось столько радости, что она боялась - расплещется, выльется через край, и он всё увидит, всё поймёт. А с другой стороны - пусть видит. Пусть понимает. Потому что врать она не умеет, а притворяться - тем более.
— Зайду, - выдохнула она. - Если ты правда хочешь.
— Правда, - улыбнулся Леонид. - Очень хочу.
Он помог ей закинуть вёдра на коромысло, и Настя пошла домой, стараясь ступать ровно, чтобы не расплескать воду. Но вода всё равно плескалась - потому что руки тряслись, потому что в груди билась огромная птица, потому что хотелось кричать, петь, смеяться и плакать одновременно.
Он сказал «ты». Он сказал «заходи». Он сказал, что она - настоящая. И это лучшее, что она слышала в жизни.
Дома мать глянула на неё подозрительно:
— Ты чего светишься вся? Случилось чего?
— Нет, мам, - Настя поставила вёдра на лавку, улыбнулась. - Воды принесла. Свежей.
— Вижу, что свежей, - покачала головой мать. - Ты бы хоть умылась, что ли. Вся в краске, как маков цвет.
Настя только отмахнулась и убежала в свою половину. Там она упала на кровать, зарылась лицом в подушку и засмеялась - тихо, счастливо, взахлёб.
«Заходи», - сказал он. «Очень хочу».
И эти слова были дороже всех подарков на свете.
После того самого утра жизнь в Глинище будто подёрнулась ряской - тихой, болотной, липкой. Сначала ничего не было заметно. Ну, подумаешь, встретились двое у колодца, поговорили. Кому какое дело? Но в деревне, где каждое событие, от рождения телёнка до приезда нового человека, обсуждается по десять раз, утаить ничего нельзя.
К обеду уже знали все.
— Видала? - шепталась тётка Матрёна с соседкой через плетень. - Настька-то наша, Савельева, с утра у колодца с учителем этим... полчаса стояли! Я сама видела, как мимо шла. Стоят, лясы точат, а она глаз не сводит.
— Да ну? - подхватывала соседка, прижимая ладонь к груди. - А он что?
— А он, говорят, воду ей таскал. Как жених какой. И улыбался, улыбался...
К вечеру подробности обросли такими деталями, что хоть книгу пиши. Будто Леонид Настю за руку держал. Будто он ей в глаза заглядывал и вздыхал. Будто она ему косу свою давала потрогать. Бабы судачили на лавочках, мужики посмеивались в усы, а молодёжь собиралась в кучки и хихикала, поглядывая в сторону Настиного дома.
Настя чувствовала эти взгляды спиной. Выйдет во двор - из-за соседского забора кто-то выглядывает и тут же прячется. Пойдёт по улице - шёпот затихает, а потом взрывается смехом. Сердце сжималось от нехорошего предчувствия.
А у колодца, где вчера было так сладко, сегодня собрались Тоська, Клавка и ещё несколько девчат. Гремели вёдрами, но воду набирать не спешили - стояли, перешёптывались, и то и дело поглядывали в сторону Настиной калитки.
— И чего он в ней нашёл? - громко, чтоб слышали все, сказала Тоська, поправляя толстую косу. - Посмотрите на неё. Худая, бледная, руки в мозолях. Ходит вечно чумазая, платок на глаза натянет - ни рожи, ни кожи.
— Ага, - подхватила Клавка, сверкнув глазами. - И молчит всё время, как рыба. С такой поговорить не о чем. То ли дело мы...
— Может, он слепой? - хихикнула Ленка, самая молоденькая. - Не разглядел просто. Приедет из города, а тут темнота, вот и показалась раскрасавицей.
Девчата засмеялись, зло и нервно.
— Слепой, слепой, - закивали Тоська с Клавкой. - Явно слепой. Потому что смотреть там не на что. Обычная колхозница, каких пруд пруди.
Смех разлетался по улице, впивался в стены домов, залетал в открытые окна. Настя сидела в своей половине, слышала каждое слово - и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она подошла к зеркальцу, вгляделась в своё отражение. Худая? Может, и худая. Руки в мозолях - правда. Бледная - так работа вся в избе да в огороде, когда загорать-то? Платок вечно сползает, волосы выбиваются... А глаза - серые, обычные, никакие. Красивыми их не назовёшь.
— Может, они правы? - прошептала она своему отражению. - Может, он и правда просто со скуки? Приехал, делать нечего, вот и разговаривает с первой встречной...
На глазах выступили слёзы. Обида жгла грудь, разъедала душу. За что они так? Чем она им помешала? Никогда ни с кем не ссорилась, никому дорогу не переходила, работала от зари до зари, матери помогала, отца уважала... А они - вон как. Грязью поливают, будто она последняя.
В сени вошла мать, Аграфена. Глянула на дочь, на её мокрые глаза, на сжатые губы - и всё поняла без слов.
— Слышала? - спросила Настя, не оборачиваясь.
— Слышала, - вздохнула мать. - Бабы - они такие. Язык без костей. Не слушай ты их, дочка. Завидуют они.
— Чему завидовать? - горько усмехнулась Настя. - Мне завидовать нечему. Ни красоты, ни стати, ни нарядов. Правду говорят - чумазая, худая, молчаливая...
Мать подошла, обняла её за плечи, прижала к себе.
— Глупая ты, Настька. Глупая и молодая. Красота - она не в том, что с лица водой смываешь. Красота - в душе. Ты добрая, работящая, чистая сердцем. А они - злые, пустые, как те вёдра без воды. Им лишь бы облаять, лишь бы грязью облить. Потому что у самих ничего нет, кроме языка острого.
— А он? - тихо спросила Настя. - Он зачем со мной говорит? Может, тоже от скуки? Или правда... слепой?
Аграфена усмехнулась:
— Слепой не слепой, а тебя разглядел. Среди всех этих раскрасавиц с косами да с нарядами - тебя заметил. И не просто заметил, а стоял с тобой, разговаривал, воду таскал. Значит, есть в тебе что-то, чего другим не видно. А им и не надо - они ж поверху глядят. А он, видать, поглубже смотрит.
Настя шмыгнула носом, вытерла слёзы.
— Думаешь?
— Знаю, - твёрдо сказала мать. - А эти... - она кивнула в сторону улицы. - Пусть треплют языками. У них своя дорога, у тебя - своя. И если он тот самый, никакие сплетни не помешают. А если нет... - она вздохнула. - Значит, и не жалко.
Настя молчала, переваривая слова матери. Где-то глубоко внутри, под слоем обиды и боли, теплился маленький огонёк. Тот самый, что зажёгся вчера у колодца. И он не гас.
— Мам, а он правда... ко мне заходил сегодня? - спросила она несмело.
— Кто? Учитель-то? - мать удивилась. - Нет, не видала. А что?
— Да так, - Настя отвернулась, пряча улыбку. - Просто спросила.
Врать она не умела, но рассказывать про приглашение пока не хотелось. Пусть всё идёт своим чередом. А сплетни... ну и пусть. Мать права - завидуют. Значит, есть чему завидовать.
Вечером она снова вышла за водой. Нарочно пошла попозже, когда у колодца никого не было. Набрала воды, постояла, глядя на закат. И вдруг услышала шаги.
— Я думал, ты не придёшь, - раздалось за спиной.
Она обернулась. Леонид стоял в двух шагах, смотрел на неё, и в глазах его было столько тепла, что все обиды разом растаяли.
— А я и не договаривалась, - улыбнулась Настя. - Просто за водой пошла.
— Я знаю, - кивнул он. - Я тоже за водой. Второй раз за день. Воды много уходит.
Она рассмеялась - легко, свободно, впервые за весь день.
— Врёшь.
— Вру, - согласился Леонид. - Просто хотел тебя увидеть. Весь день думал. Ты... ты как?
— А что мне сделается? - пожала плечами Настя. - Жива-здорова.
— Я слышал, что бабы говорят, - тихо сказал он. - Ты не обращай внимания. Они просто... не понимают. Им лишь бы что сказать.
— Говорят, ты слепой, - усмехнулась Настя. - Раз меня выбрал.
Леонид шагнул ближе, взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, надёжная.
— Скажи им, что я не слепой, - сказал он тихо. - Я очень хорошо вижу. Я вижу тебя. И мне никто больше не нужен.
Настя замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели огнём. Она подняла глаза и встретила его взгляд - прямой, открытый, без тени насмешки.
— Правда? - прошептала она.
— Правда, - кивнул Леонид. - А теперь иди, а то замёрзнешь. И завтра... завтра приходи. К тётке Марье. Чай пить. Обещаешь?
— Обещаю, - выдохнула Настя.
И пошла домой, не чувствуя под собой ног. А за спиной, в темнеющих сумерках, остался колодец, брошенное ведро и парень, который смотрел ей вслед и улыбался.
Пусть говорят что хотят. Пусть называют слепым. Главное - он её видит. А остальное не важно.
Продолжение следует
