Вера всё чаще ловила себя на мысли, что тянется к телефону, чтобы просто набрать Антона, но каждый раз останавливала себя: незачем снова бередить рану, если всё равно ничего не изменится, а Степан по‑прежнему уверен, что мать должна принадлежать только ему, и никакие мужчины в их маленькой семье не нужны.
Тогда ей казалось, что сын, по сути, прав: раз уж она родила его и не смогла сохранить полную семью, оставив ребёнка без отца, теперь обязана быть ему и матерью, и отцом. Степан не раз упрекал её в разводе, и Вера действительно чувствовала за собой вину и не находила, чем парировать.
После расставания с Антоном сын заметно смягчился: стал ласковее, чаще делился своими новостями, и даже признался, что боялся, будто у матери и Антона родится общий ребёнок, и тогда о нём забудут.
Вера, обнимая уже переросшего её мальчишку и гладя по голове, недоумевала, как он вообще мог такое подумать: ведь именно он оставался для неё самым дорогим и близким человеком.
Годы пролетели почти незаметно: морщины на лице, седина, которую приходилось постоянно закрашивать, уставшее тело — тяжёлая работа сделала своё дело. Степан жил с ней под одной крышей, но как будто в параллельной реальности: между ними не было ни настоящей близости, ни доверительных бесед. Он принимал заботу матери как нечто само собой разумеющееся, а Вере было и жалко, и тревожно: взрослый мужчина, а толком не умеет ни приготовить, ни погладить рубашку, и при этом жениться не собирается — как он намерен жить, когда её не станет.
Вера приближалась к пенсии и с нетерпением ждала заслуженного отдыха, мечтая наконец вернуться к живописи. Она помнила, как хорошо когда‑то рисовала, и знала, что у неё есть для этого образование и талант, просто сначала на первом месте был сын, а затем работа, где она доросла до руководящей должности и уже не могла просто так всё бросить.
В голове копились сюжеты, которые она спешила фиксировать лёгкими набросками в альбоме, надеясь однажды воплотить их в настоящих картинах, приносящих людям радость.
Но этим планам не суждено было сбыться: внезапно Степан решил жениться.
Его избранницей стала коллега Вика, сорокалетняя женщина, чуть старше самого Степана: высокая, громкая, ярко накрашенная, в броской одежде, которая явно пришлась ему по вкусу. Тот смотрел на неё влюблёнными глазами, не замечая черт, которые сразу бросились в глаза Вере Васильевне. Однако мудрая мать предпочла промолчать.
Вика держалась как королева, уверенная, что все вокруг ей должны. Самоуважение — дело хорошее, но она словно стремилась принизить окружающих, включая саму хозяйку квартиры.
Любое слово свекрови встречала с презрительной усмешкой, со Степаном не стеснялась в выражениях и легко могла унизить его при посторонних, демонстрируя своё превосходство. Степан, похоже, этого не замечал: продолжал смотреть на Вику преданным взглядом и явно был счастлив.
Вера Васильевна видела, что сын искренне любит жену, и потому не вмешивалась, надеясь, что со временем характер Вики сгладится, а первые вспышки — всего лишь попытка обозначить «свои границы».
Она не спорила, часто хвалила невестку, старалась делать небольшие подарки, и утешала себя мыслью, что молодые в любом случае рано или поздно задумаются о собственной квартире. Она не раз мягко подталкивала Степана к мысли о своём жилье, и тот вроде бы не возражал, но никаких реальных шагов не предпринимал.
Тогда Вика однажды резко заявила: «Это и его квартира тоже», ясно давая понять свекрови, что съезжать молодожёны не собираются.
Вера как раз колдовала на кухне, готовя ужин для всех, когда молодые вернулись с прогулки, как обычно после работы проведя вечер то в кафе, то в кино, ведь по дому у них почти не было обязанностей — всем занималась она.
«А что мне ещё делать, сериалы целый день смотреть?» — оправдывалась про себя Вера Васильевна, не споря с ролью домашней помощницы.
Судя по словам Вики, Степан уже пересказал ей недавний разговор о жилье: невестка сухо напомнила, что квартира оформлена на двоих — на мать и сына, а значит, права у Степана ничуть не меньше.
«Тогда хватит капать ему на мозги с этим отселением», — потребовала она, добавив, что при нынешних ипотечных процентах купить квартиру куда сложнее, чем «в ваше время, когда вам всё почти даром досталось».
Выражение «капать на мозги» больно задело Веру Васильевну, но она лишь попыталась мягко заметить, что у молодых своя семья, и им самим было бы лучше жить отдельно;
Вика резко оборвала: «Как нам лучше, мы сами знаем, и вообще, сейчас не до этого — у нас скоро ребёнок».
Новость о скором рождении внука ошеломила Веру Васильевну и тут же наполнила сердце радостью: она давно перестала надеяться на внуков — и возраст у Вики с Степаном не юный, и тема детей казалась слишком деликатной, чтобы напоминать о ней.
Во время беременности характер Вики стал ещё более колючим: она капризничала, придиралась то к мужу, то к свекрови, хотя и раньше мягкостью не отличалась.
Вера Васильевна старалась не принимать всё близко к сердцу, списывая вспышки на гормоны и непростую первую беременность в зрелом возрасте, и думала только о том, что скоро в доме появится долгожданный малыш.
УЗИ показало, что будет мальчик, и, не удержавшись, Вера накупила в магазине небесно-голубых распашонок и костюмчиков, но Вика устроила сцену, заявив, что это плохая примета: ещё несколько месяцев ходить беременной, а свекровь «уже полмагазина скупила». Вера молча спрятала обновки подальше, не веря в суеверия, но и не желая спорить.
В назначенный срок родился Матвей, и его кроватку поставили в комнате родителей. Сердце Веры Васильевны сжималось от нежности каждый раз, когда она смотрела на внука, и слёзы сами наворачивались на глаза.
Поначалу Вика почти не подпускала свекровь к ребёнку, объясняя это то страхом сглаза, то опасениями, что та «не так возьмёт» или «чем‑то заразит», но длилось это недолго: бессонные ночи и постоянное напряжение быстро вымотали молодую мать.
Вскоре большая часть забот о Матвее перешла к Вере Васильевне, и та с готовностью включилась: гуляла с малышом, разводила смесь (молока у Вики не было), стирала и гладила крошечные вещи, пела песенки, рассказывала сказки и играла с внуком, полностью отдавая ему своё время и силы.
Постепенно так сложилось, что Матвей почти полностью перешёл на попечение бабушки: пока Вика, находясь в декрете, отдыхала у родителей, встречалась с подругами, ходила по магазинам, на курсы и в спортзал, мальчик всё время был с Верой Васильевной.
Бабушка всей душой полюбила внука и не представляла без него своей жизни, но возраст давал о себе знать: когда он подрос и превратился в шустрый комочек энергии, ей становилось всё тяжелее успевать за ним, сердце ёкало каждый раз, когда он лез на высокую горку или мчался к дороге.
Родителей Матвея эти сложности мало волновали: они считали, что едва ли не совершают подвиг, позволяя бабушке «участвовать в воспитании».
Вика любила подчёркивать, что, в отличие от «злых невесток», не отгораживает детей от свекрови и тем самым не рушит связь поколений, а после таких речей Вера Васильевна не решалась признаться, как ей тяжело.
Через два года после рождения Матвея появился Артём, а ещё через полтора — Миша, и на руках у Веры Васильевны оказался целый «детский сад». Вике пришлось включиться активнее, но львиная доля бытовых и детских забот по‑прежнему ложилась на плечи свекрови.
О мечтах о картинах, сценариях и пустом «пенсионном» времени можно было забыть. Её дни стали похожи один на другой: подъём в шесть утра, час у плиты — обеды и ужины на всех, затем подъём Матвея, которого переселили к бабушке, потому что поздние мультики мешали родителям отдыхать. Вера Васильевна пыталась возражать, видя, как режим вредит ребёнку, но неизменно слышала:
«Мы его родители, нам виднее». Утренние сборы с плачем и капризами четырёхлетки, дорога в садик по любой погоде, после чего нужно было успеть подготовить обед Степану на работу и завтрак для Вики с младшими детьми.
Аргумент всегда был один: Вика занята малышами, один ещё на грудном вскармливании; Степану нужно выспаться перед рабочим днём, ведь он «кормит семью», а Вера «всё равно дома сидит, не работает», так что ей несложно.
На деле каждое утро, когда она уговаривала, унимала и почти силком вела внука в сад, это выматывало её и физически, и морально, но она продолжала тянуть на себе дом и детей, не позволяя себе даже подумать о собственных желаниях.
Вера Васильевна вставала ни свет ни заря, и дальше день превращался в бесконечную череду дел: стирка, уборка, прогулки и игры с младшими внуками, готовка обеда и ужина, решение всех бытовых вопросов, походы за продуктами.
Не успевала она оглянуться, как уже приходило время идти за Матвеем в садик — почти всегда это оказывалось её задачей, потому что Вика «кормит младенца», а Степану «надо выспаться перед работой».
Иногда невестка уезжала с младшим, Мишей, к своим родителям «отдыхать», и тогда на бабушке оставались двое очень подвижных мальчишек, с которыми пожилой женщине становилось всё тяжелее справляться.
О настоящем отдыхе Вера Васильевна уже и забыла: она постоянно чувствовала себя уставшей и разбитой, хотя по‑прежнему любила сына и внуков и искренне радовалась, что у Степана есть большая семья.
Но вместе с тем всё чаще думала о том, как неправильно сложилась их жизнь. Взрослые дети даже не пытались двигаться в сторону собственного жилья: шесть человек в двухкомнатной квартире, вещи не помещаются, игрушки повсюду, шкафы не закрываются, а они ещё обсуждают, как переселить к бабушке и Артёма, чтобы «по трое в каждой комнате — справедливо».
На разговоры о покупке своей квартиры Степан отвечал, что с его зарплатой никакой ипотеки не потянуть, и Вера знала, что денег действительно не хватает, поэтому из своих скромных выплат продолжала одевать и подкармливать и внуков, и самих молодых.
При этом сын не предпринимал попыток найти более оплачиваемую работу и обижался, когда мать осторожно намекала на это: говорил, что она считает его «ненастоящим мужчиной» и что сам он в этом не виноват, ведь у него «не было достойного примера отца перед глазами». Эти слова били точно в самое больное место, и разговоры быстро заканчивались обвинениями и обидами.
Вечерами, перемыв горы посуды, Вера иногда задерживалась на маленькой кухне с чашкой чая, ловя редкие минуты тишины. Над головой на верёвке сушились детские вещи — обычной сушилки давно не хватало на троих малышей, которые пачкали одежду с невероятной скоростью; на подоконнике в ряд стояли солдатики и машинки.
В такие моменты она, хотя и радовалась, что у сына есть семья, всё же ясно видела: так быть не должно.
Помогать детям и нянчить внуков — радость, но здесь на неё свалили почти все обязанности без малейшей благодарности, и она всё чаще ощущала себя загнанной лошадью, которая падает без сил вечером и по будильнику вскакивает утром, чтобы снова крутить этот бесконечный круг.
продолжение