Как же я ревела тогда, стоя перед нотариусом! Ленка сидела напротив, довольная, перебирала пальцами — уже прикидывала, наверное, куда маминых сережек пристроить. А мне что? Сарай. Старый, перекошенный, который еще дед строил в пятьдесят каком-то году.
— Тань, ну не реви ты, — Ленка даже голос не понизила, хотя нотариус на нас смотрела как на ненормальных. — Мама же знала, что ты не любишь украшения. Вот и оставила тебе хозяйственную постройку. Тоже наследство.
Хозяйственную постройку! Эту рухлядь, которая стоит на шести сотках за городом, где крыша уже лет двадцать течет, а доски так рассохлись, что между ними воробьи гнезда вьют. Мамины же кольца, цепочки, серьги с аметистами — всё Ленке. Всё.
Я ничего не ответила. Встала и вышла.
Дома залезла в интернет — искала, сколько может стоить участок с развалиной. Немного, конечно, но хоть что-то. Может, на ремонт в ванной хватит. Или на шубу, о которой три года мечтаю. Решила: продам. Зачем мне этот сарай? Я там последний раз в детстве была, когда мы с Ленкой у бабушки гостили.
Позвонила подруге Свете — она в агентстве недвижимости работает.
— Приезжай сначала посмотри, сфоткай, — говорит. — А то как продавать-то будем? Покупатель захочет осмотр, а ты даже не знаешь, что там внутри. Вдруг крыша совсем рухнула, тогда участок дешевле пойдет.
Правильно. В субботу и поехала.
Электричка, потом автобусом трясло полчаса по разбитой дороге. Деревня Ягодная — двадцать домов, магазинчик и больше ничего. Участок нашла быстро — он с краю, за покосившимся забором. Калитка не открывалась, пришлось перелезать. Крапива по пояс, лопухи размером с зонт. А в глубине — тот самый сарай, темный, мрачноватый.
Ключ нотариус дала. Долго возилась с замком — заржавел, зараза. Дверь открылась со скрипом, как в фильмах ужасов. Темнота внутри, пахнет сыростью и старым деревом. Фонариком в телефоне посветила.
И обомлела.
Вдоль стен — стеллажи. А на них — картины. Десятки картин! Большие, маленькие, в рамах, без рам, завернутые в ткань. Я даже дышать перестала на секунду. Достала одну — пейзаж какой-то, подпись внизу неразборчивая. Потом еще одну — портрет женщины, старинный такой. Потом натюрморт с яблоками.
Я не искусствовед, но даже мне стало понятно — это не просто мазня. Это серьезные вещи. Краски потемневшие, рамы старинные, холсты пожелтевшие.
Села прямо на пыльный пол, трясясь. Что это? Откуда? Дед что ли собирал? Или бабушка? Мама никогда не говорила, что в семье были какие-то художественные коллекции. Вообще молчала про этот сарай.
Позвонила Свете прямо оттуда:
— Слушай, тут странная ситуация...
— Что, совсем труха? — участливо спросила она.
— Нет. Тут картины. Много. Старые.
Пауза.
— Танюх, ты того... не перегрелась на солнце?
— Света, я серьезно! Тут целая коллекция! Что мне делать?
Она подумала:
— Слушай, у меня знакомый в краеведческом музее работает. Вечером его попрошу, пусть кого-нибудь порекомендует. Надо специалисту показать. Может, это вообще ценность культурная.
Я еще час просидела в сарае, рассматривая картины. Штук сорок, не меньше. Сфотографировала все, закрыла на замок и поехала домой, дрожа от волнения.
Через три дня приехал эксперт — интеллигентный дедушка лет семидесяти, в очках, с портфелем. Осмотрел, поахал, повздыхал, что-то записывал. Потом снял очки и посмотрел на меня серьезно:
— Девушка, вы понимаете, что у вас тут? Это коллекция провинциальных художников конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Не Репин, конечно, но серьезные мастера. Три картины точно работы Жуковского — это уже имя. Остальные тоже достойные. На аукционе это может уйти... — он прикинул, — миллионов за пять-семь. Может, больше.
У меня в ушах зазвенело.
— Пять миллионов?
— Рублей, естественно. Но это приблизительно. Надо официальную экспертизу делать, оформлять документы... У вас есть подтверждение права собственности?
— Сарай по наследству получила. Вот свидетельство.
— Хорошо. Значит, всё законно. Картины — часть имущества, находившегося в сарае. Они ваши.
Я летела домой на крыльях. Пять миллионов! Да я всю жизнь столько не зарабатывала! Можно квартиру купить, машину, съездить куда-нибудь...
Но радость длилась ровно до вечера.
Позвонила Ленка. Голос ледяной:
— Ты чего удумала, а? Картины продавать собралась?
Я опешила:
— Откуда ты знаешь?
— Да весь город уже говорит! Света твоя мужу рассказала, муж коллегам, коллеги дальше... Ты думаешь, я дура? Эти картины — мамино наследство! А значит, делить пополам надо!
— Ленк, сарай мне достался! А картины в сарае были!
— Плевать я хотела на твой сарай! В завещании было написано: мне — драгоценности, тебе — хозяйственная постройка. Но картины — это не постройка! Это отдельное имущество! Я к юристу схожу, разберемся!
Трубку бросила.
Я сидела, чувствуя, как всё рушится. Неужели правда поделить придется? Неужели Ленка и тут свой кусок отхватит?
Утром пошла к юристу сама. Молодая женщина, деловая, выслушала, полистала бумаги.
— Смотрите, — говорит, — в завещании четко написано: «Дочери Елене — ювелирные украшения, дочери Татьяне — хозяйственная постройка, расположенная по адресу...» Дальше перечень: сарай, всё содержимое сарая, включая инвентарь и предметы, находящиеся внутри. Вот видите? «Всё содержимое». Картины — это содержимое. Они ваши. Законно.
— А Ленка сказала...
— Ваша сестра может говорить что угодно. Но закон на вашей стороне. Если она подаст в суд — проиграет. Завещание составлено грамотно, оспорить нечего.
Я вышла от юриста другим человеком. Значит, всё честно. Значит, это правда моё.
Ленка, конечно, скандалила. Приезжала, кричала, обзывалась. Говорила, что мама не могла такого хотеть, что это несправедливо, что я воспользовалась ее добротой. Я молчала. Что тут скажешь?
А потом приехала мамина сестра, тетя Вера. Старенькая уже, еле ходит. Позвала меня на кухню, чаю налила.
— Танюха, — говорит, — не переживай ты. Мама всё правильно сделала.
— Как правильно? Ленка до сих пор со мной не разговаривает.
— А Ленка пусть думает. Она с детства такая — всё себе гребла. Помнишь, как вы игрушками делились? Она лучшие забирала, а тебе огрызки оставляла. Мама видела. И знала, что Ленка золото продаст — она давно на машину копит. А тебе мама другое оставила. То, что ты сбережешь.
— Откуда мама про картины знала?
Тетя Вера усмехнулась:
— Да она их сама туда и свезла. Это ваш прадед собирал, художник был. Потом бабушка хранила, потом мама. Она мне года три назад сказала: «Вера, я Танюхе сарай отпишу. Пусть Ленка думает, что ничего ценного не досталось. Зато Таня не промотает, она у меня хозяйственная». Вот так. Не зря говорят: что посеешь, то и пожнешь. Ленка всегда брала, а ты — отдавала. Мама это помнила.
Я сидела, переваривая услышанное. Значит, мама специально? Знала про картины и мне оставила?
— Тань, ты главное — с умом распорядись, — тетя Вера погладила меня по руке. — Продай, если надо. Но не трать на ерунду. Мама бы хотела, чтобы ты жизнь себе устроила.
Я продала коллекцию через аукцион. Ушла за шесть с половиной миллионов. Эксперт не обманул.
Квартиру купила, небольшую, но свою. Машину. В отпуск съездила первый раз за границу. А остальное — в банк положила, под проценты. Живу спокойно, работаю на прежнем месте — мне моя библиотека нравится. Только теперь без долгов и с уверенностью в завтрашнем дне.
Ленка, кстати, через год позвонила. Золото продала, машину купила, а она через полгода сломалась — ремонт в половину стоимости влетел. Денег нет, живет как жила. Помириться хотела. Я приняла — она всё-таки сестра. Но близко больше не подпускаю.
А сарай я не продала. Подлатала крышу, покрасила стены. Теперь туда на выходные езжу — огород завела, цветы посадила. Сижу вечерами, чай пью, на закат смотрю.
Мама, если видишь — спасибо. Я всё поняла. И не зря ты мне доверила.
Рекомендуем почитать :