— Катя, нам нужно поговорить.
Голос Волохова прозвучал так, что она замерла с ложкой в руке. Он стоял в дверях кухни, в своем дорогом костюме, с которым уезжал в командировку неделю назад, и лицо его было чужим — холодным, отстраненным, как у незнакомца.
— Что случилось? — она поставила ложку, вытерла руки о фартук. Живот уже округлился, и она чувствовала себя неуклюжей, тяжелой, но внутри всё похолодело от его взгляда. — Дим, ты меня пугаешь.
— Пройдем в гостиную, — он развернулся и пошел, не оглядываясь, и Катя, повинуясь какому-то животному инстинкту, пошла за ним, чувствуя, как дрожат колени.
Он сел в кресло, она — напротив, на диван. Между ними стоял столик с вазой, и Катя смотрела на цветы, которые сама поставила вчера, и думала: «Сейчас он скажет что-то, что всё изменит. Я знаю. Я чувствую».
— Я был в Москве, — начал он, и голос его был ровным, будто он докладывал на совещании. — Встречался с партнерами. С людьми, которые могут дать заводу новые контракты. Большие контракты.
— И? — Она сжала руки на коленях, чтобы он не видел, как они трясутся.
— И я познакомился с семьей Тереховых, — он посмотрел на нее, и в глазах его не было ничего — ни тепла, ни вины, ни сожаления. — Ты слышала о них?
— Нет, — она покачала головой. — Я не интересуюсь бизнесом, ты знаешь.
— Тереховы — это крупнейшие промышленники, — он говорил спокойно, даже лениво, как человек, который привык, что мир вращается вокруг его решений. — У них связи в правительстве, доступ к финансам, к ресурсам. Если я подпишу с ними контракт, мой завод выйдет на новый уровень. Я стану не просто директором, я стану владельцем. Реальным владельцем.
— Я рада за тебя, — Катя выдавила улыбку, но улыбка вышла кривой. — Причем здесь мы?
— Притом, — он помолчал, и в этой паузе было что-то тяжелое, давящее, — что у Тереховых есть дочь. Елена. Ей двадцать пять. Она умная, образованная, воспитанная. И она… она мне подходит.
Катя смотрела на него, и слова не укладывались в голове. Она слышала их, понимала каждое по отдельности, но вместе они складывались в какую-то бессмысленную кашу.
— Подходит? — Переспросила она, и голос ее прозвучал тонко, чуждо. — Для чего?
— Для брака, — он сказал это так, будто речь шла о деловой сделке, о слиянии двух компаний, о выгодном контракте. — Тереховы хотят породниться со мной. Это условие контракта. Если я женюсь на Елене, они дают заводу финансирование, выход на новые рынки, связи в правительстве. Если нет… они найдут другого партнера.
— Ты уже женат, — Катя встала, и живот мешал ей двигаться, но она встала, потому что сидеть было невозможно. — На мне. Я твоя жена. Я ношу твоего ребенка.
— Я знаю, — он тоже встал, и они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в два шага, но Катя чувствовала, что между ними уже пропасть. — Я всё продумал. Мы разведемся. Тихо, без скандалов. Я дам тебе денег — достаточно, чтобы ты и ребенок ни в чем не нуждались. Квартира, содержание, всё, что захочешь.
— Ты предлагаешь мне отступные? — Она усмехнулась, и в этой усмешке была такая горечь, что Волохов на мгновение отвел взгляд. — Как провинившейся любовнице?
— Катя, я не хочу тебя обижать, — он сделал шаг к ней, протянул руку, но она отшатнулась, как от удара. — Это бизнес. Ты ничего не теряешь. Ты будешь обеспечена.
— Я теряю мужа, — она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде было столько боли, что он не выдержал, опустил глаза. — Я теряю отца для моего ребенка. Я теряю ту жизнь, которую ты мне обещал.
— Я обещал тебе заботу, — он поднял голову, и в глазах его снова появилась та сталь, которая делала его директором, хозяином, человеком, который привык решать. — Я ее обеспечу. Деньги — это забота. Квартира, машина, няня для ребенка, лучшие врачи, лучшие школы. Всё, что ты захочешь.
— А если я захочу, чтобы мой ребенок знал своего отца? — она шагнула к нему, и в этом шаге было столько силы, что он невольно отступил. — Если я захочу, чтобы он рос не в роскоши, а с папой? Ты об этом подумал?
— Я подумал о будущем, — он выпрямился, и Катя увидела перед собой не мужа, а того самого Волохова, который сидел за карточным столом и принимал ставку, не думая о том, что за картами стоят живые люди. — Если я получу этот контракт, я смогу обеспечить нашему ребенку всё. Если нет — я останусь тем, кто я есть. Директором завода, который еле сводит концы с концами. Ты этого хочешь? Чтобы твой ребенок жил так же, как ты жила с Андреем?
— Лучше жить бедно, но с человеком, который тебя уважает, чем богато с тем, кто тебя продает, — она усмехнулась, и в этой усмешке была злая, горькая правда. — Ты не лучше Андрея, Дмитрий. Он проиграл меня в карты. А ты проигрываешь меня в бизнес. Разница только в том, что он сделал это по глупости, а ты — по расчету.
— Не сравнивай меня с ним, — в голосе Волохова впервые прозвучала злость. — Он — никто. Он — игрок, неудачник, который проиграл всё, что имел. А я строю империю. Для кого? Для тебя? Для твоего ребенка? Для будущего?
— Ты строишь империю для себя, — Катя покачала головой. — И не надо прикрываться мной и ребенком. Если бы ты думал о нас, ты бы не пришел с этим разговором. Ты бы нашел другой способ. Ты бы отказался от этой Елены, от ее контрактов, от ее семьи. Но ты не хочешь отказываться. Потому что для тебя важнее деньги и власть.
— Ты не понимаешь, — он провел рукой по лицу, и Катя заметила, что он устал. Не сейчас, не сегодня — устал от этой жизни, от вечных компромиссов, от выбора, который приходится делать снова и снова. — Я не могу отказаться. Если я откажусь, Тереховы найдут другого. И этот другой раздавит меня. Мой завод, мои люди, мои рабочие — всё пойдет прахом. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы мой муж был мужчиной, — Катя посмотрела на него, и в глазах ее не было слез. Только холод. Тот самый холод, который она носила в себе после предательства Андрея и думала, что забыла. — А не трусом, который продает семью за контракт.
— Трусом? — Он шагнул к ней, и в глазах его вспыхнула злоба. — Я — трус? Я, который вытащил тебя из нищеты, из этого болота, где ты гнила с этим идиотом? Я, который дал тебе всё, что ты имеешь? Я — трус?
— Ты купил меня, — она не отступила, и они стояли лицом к лицу, и между ними искрило напряжение. — Ты купил меня, как вещь, и теперь, когда тебе нужна другая, более дорогая вещь, ты хочешь меня выбросить. Это не трусость? Это не подлость!
— Я не выкидываю, — он сжал кулаки, и Катя увидела, как побелели костяшки. — Я предлагаю тебе лучшие условия. Ты будешь жить в достатке. Твой ребенок будет ни в чем не нуждаться. Я буду его содержать. Я не бросаю его.
— Ты бросаешь меня, — она положила руку на живот, и в этом жесте было столько материнской защиты, что Волохов невольно отвел взгляд. — Ты бросаешь женщину, которая поверила тебе. Которая ушла от мужа ради тебя. Которая родит твоего ребенка. И ты называешь это «лучшими условиями»?
— Катя, я прошу тебя понять, — он попытался взять ее за руку, но она отдернула, и его рука повисла в воздухе. — Я не хочу тебя терять. Но я должен думать о будущем. О будущем нашего ребенка. Если я сейчас откажусь от этого брака, я потеряю всё. И ты потеряешь всё. Ты хочешь вернуться в ту квартиру? К своей матери? Работать на двух работах, чтобы прокормить ребенка?
— Лучше так, чем быть куклой, которую передают из рук в руки, — она развернулась, чтобы уйти, и он схватил ее за плечо, резко, больно.
— Не уходи, — голос его дрогнул, и Катя вдруг услышала в нем что-то, чего не было раньше — страх. — Не уходи, Катя. Давай поговорим.
— Мы поговорили, — она сбросила его руку и вышла из гостиной, и он не пошел за ней.
Она поднялась в спальню, закрыла дверь, села на кровать. Руки дрожали, и она сжимала их, чтобы успокоиться. Внутри шевельнулся ребенок, и Катя положила руку на живот, чувствуя, как маленькая ножка толкает ее изнутри.
— Не бойся, — прошептала она. — Мы справимся. Как всегда.
Но она не знала, как. Она не знала, куда идти, что делать, как жить дальше. Она думала, что после Андрея жизнь научила ее всему. Но она ошиблась. Жизнь только начинала свои уроки.
Через час в дверь постучали. Катя не ответила. Дверь открылась, и вошел Волохов. Он снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и выглядел не директором завода, а просто уставшим, потерянным мужчиной.
— Катя, — он сел на край кровати, и она не отодвинулась, потому что сил уже не было. — Я не хотел тебя обидеть.
— Ты не обидел, — она смотрела в потолок, и голос ее был пустым. — Ты предал. Это хуже.
— Я не предаю, — он взял ее за руку, и она не отдернула, потому что ей было всё равно. — Я пытаюсь найти выход.
— Выход из чего? — Она повернула голову и посмотрела на него. — Из нашей жизни? Из нашего брака? Из нашего ребенка?
— Из ситуации, — он провел рукой по лицу, и Катя увидела, как он постарел за этот час. — Тереховы — серьезные люди. Если я им откажу, они сделают всё, чтобы меня уничтожить. Ты не представляешь, что такое московские промышленники. Это не наш город, не наш завод. Это другая лига.
— И ты готов пожертвовать мной, чтобы играть в этой лиге? — она села, и живот мешал ей, но она села, потому что лежать было унизительно.
— Я готов пожертвовать собой, — он посмотрел на нее, и в глазах его была такая боль, что Катя на секунду поверила. — Если я женюсь на Елене, я получу доступ к ресурсам, которые позволят мне стать независимым. Через год, два, три — я смогу развестись. Я смогу вернуться к тебе. Но для этого нужно время.
— Ты предлагаешь мне ждать? — она усмехнулась. — Ждать, пока ты наиграешься в богатую жизнь? Ждать, пока твоя новая жена родит тебе наследников? Ждать, пока я состарюсь и стану никому не нужна?
— Нет, — он покачал головой. — Я предлагаю тебе уехать. В другой город, в другую страну. Я дам тебе денег, ты родишь ребенка, будешь жить в комфорте. А я буду приезжать. Когда смогу.
— Тайно? — Она подняла бровь. — Как любовница? Как содержанка? Как… как второй план?
— Как женщина, которую я люблю, — он сказал это, и в голосе его была такая искренность, что Катя почувствовала, как внутри что-то сжимается. — Я люблю тебя, Катя. Я не хочу тебя терять. Но я не могу сейчас поступить иначе.
— Ты можешь, — она посмотрела ему в глаза. — Ты просто не хочешь. Потому что для тебя важнее деньги. Всегда важнее. Сначала ты выиграл меня в карты, потому что мог. Потом ты женился на мне, потому что хотел. А теперь ты меня продаешь, потому что тебе это выгодно. Ты не любишь меня, Дмитрий. Ты любишь себя. Свои деньги. Свою власть.
— Это не правда, — он встал, и в голосе его зазвучала злость. — Я люблю тебя. Я доказывал это каждый день. Я дал тебе всё, что у меня было.
— Ты дал мне то, что тебе было не жалко, — Катя тоже встала, и они стояли друг напротив друга, как два боксера перед боем. — Деньги, дом, машину. А себя ты не дал. Себя ты оставил для себя. Для своего бизнеса. Для своей власти. Я была просто… приложением. Удобным приложением.
— Ты не права, — он схватил ее за плечи, и Катя почувствовала боль, но не отступила. — Я люблю тебя. Я люблю нашего ребенка. Я сделаю всё, чтобы Вы ни в чем не нуждались.
— А если я не хочу твоих денег? — она посмотрела ему в глаза. — Если я хочу, чтобы мой ребенок рос с отцом? Если я хочу, чтобы ты был рядом, когда он сделает первый шаг, скажет первое слово, пойдет в первый класс? Ты готов это отдать за контракт?
— Я готов это отдать за будущее, — он отпустил ее, и Катя увидела, как он дрожит. — Если я сейчас откажусь, у него не будет будущего. Он будет расти в нищете, как ты. Он будет работать на заводе, как твоя мать. Он будет…
— Он будет свободным человеком, — перебила Катя. — Который знает, что его отец не продал его за деньги. Который может смотреть в глаза людям без стыда. Который…
Она замолчала, потому что в дверь позвонили. Волохов нахмурился, посмотрел на часы.
— Я никого не жду, — сказал он, выходя из спальни. Катя пошла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Он открыл дверь, и на пороге стояла Ольга Петровна. В своем старом пальто, с вязаным платком, с сумкой, из которой торчал батон хлеба.
— Здравствуйте, — сказала она, глядя на Волохова холодно, как на чужого. — Я к дочери.
— Мам, — Катя подошла, и Ольга Петровна, увидев ее лицо, сразу всё поняла.
— Что случилось? — она вошла, скинула пальто, прошла в гостиную. — Что он тебе сделал?
— Мам, всё в порядке, — Катя попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
— Не в порядке, — Ольга Петровна посмотрела на Волохова. — Я вижу. Говори, что ты ей сказал?
— Ольга Петровна, это семейный разговор, — Волохов попытался взять себя в руки, но голос его дрогнул.
— Я ее мать, — Ольга Петровна села в кресло, и в этой маленькой, сухонькой женщине вдруг проступила та самая сила, которая когда-то держала семью, которая вытянула дочь, которая не сломалась ни перед какими трудностями. — И если ты обижаешь мою дочь, ты имеешь дело со мной. Говори.
Волохов посмотрел на Катю, та кивнула. И он рассказал. Про Тереховых, про контракт, про брак, про отступные. Рассказал сухо, по-деловому, как докладывал на совещании.
Ольга Петровна слушала молча, и лицо ее было каменным. Когда он закончил, она встала, подошла к нему, и он, несмотря на свой рост, на свою силу, на свои деньги, вдруг показался маленьким и жалким.
— Значит, ты продаешь мою дочь, — сказала она, и голос ее был тихим, но в этой тишине было столько силы, что Волохов невольно отступил. — Сначала твой друг проиграл ее в карты, потом ты купил, теперь продаешь. Моя дочь — не игрушка, Дмитрий Сергеевич. Она человек.
— Я знаю, — он опустил голову. — Я не хочу ее продавать. Я хочу найти выход.
— Выход? — Ольга Петровна усмехнулась. — Выход для тебя. Для твоего бизнеса. Для твоих денег. А для нее? Для твоего ребенка? Какой выход ты оставил им?
— Я оставлю им всё, — он поднял голову. — Деньги, квартиру, дом. Они ни в чем не будут нуждаться.
— Они будут нуждаться в отце, — Ольга Петровна посмотрела на него, и в глазах ее было презрение. — И ты это знаешь. Но для тебя важнее контракт.
— Вы не понимаете, — он провел рукой по лицу, и Катя вдруг увидела, как он устал. Как он стар. Как он одинок. — Если я откажусь, Тереховы меня уничтожат. Я потеряю всё. Завод, дом, деньги. Я не смогу обеспечить ни Катю, ни ребенка.
— А если не откажешься? — Ольга Петровна скрестила руки на груди. — Ты женишься на другой. Она родит тебе детей. А Катя будет ждать? Ждать, пока ты наиграешься в богатую жизнь?
— Я не буду иметь детей от другой, — Волохов посмотрел на Катю, и в глазах его было что-то похожее на мольбу. — Я люблю только ее. Только нашего ребенка.
— Слова, — Ольга Петровна махнула рукой. — Одни слова. А дела? Дела ты уже сделал. Ты выбрал деньги. Ты выбрал контракт. Ты выбрал не ее.
— Мам, — Катя подошла к матери, взяла ее за руку. — Хватит. Я сама решу.
— Что ты решишь? — Ольга Петровна повернулась к дочери. — Ты уже решила? Ты уже готова простить? Готова ждать, пока он наиграется?
— Я не знаю, — Катя покачала головой. — Я не знаю, что делать. Но я не хочу, чтобы вы ссорились. Пожалуйста.
Ольга Петровна посмотрела на дочь, на ее округлившийся живот, на усталое лицо, и вздохнула.
— Хорошо, — она подошла к вешалке, взяла пальто. — Я пойду. Но я вернусь. И если ты, — она повернулась к Волохову, — если ты сделаешь ей больно, я…
— Я знаю, — он кивнул. — Вы найдете способ меня уничтожить.
— Найду, — Ольга Петровна надела пальто, поцеловала дочь в щеку. — Дочка, ты всегда можешь прийти ко мне. Всегда. Помни.
Она вышла, и дверь за ней закрылась. Катя и Волохов остались одни. Тишина висела в комнате, тяжелая, как свинец.
— Катя, — он шагнул к ней, протянул руку. — Прости меня. Я не хотел. Я…
— Ты хотел, — она отступила. — Ты всегда хотел. Сначала ты хотел меня. Потом ты хотел контракт. И ты всегда выбирал то, что хотел. Не думая о том, что я хочу.
— А что ты хочешь? — Он посмотрел на нее, и в глазах его была такая тоска, что Катя почти поверила.
— Я хочу, чтобы меня уважали, — она положила руку на живот. — Я хочу, чтобы мой ребенок рос в любви. Я хочу, чтобы его отец был рядом. Я хочу… я хочу быть не вещью, которую передают из рук в руки.
— Ты не вещь, — он шагнул к ней, и она не отступила. — Ты — моя жизнь.
— Твоя жизнь? — она усмехнулась. — Ты готов променять свою жизнь на контракт?
— Я готов променять свою жизнь на будущее, — он взял ее за руку, и она не отдернула. — На будущее нашего ребенка.
— Не лги себе, — она покачала головой. — Ты делаешь это не для ребенка. Ты делаешь это для себя. Для своего эго. Для своей власти. И я… я просто пешка в твоей игре.
— Катя…
— Хватит, — она высвободила руку. — Я устала. Я пойду спать. А завтра… завтра я подумаю, что делать.
Она поднялась в спальню, легла на кровать, и долго лежала, глядя в потолок. Ребенок шевелился внутри, и Катя гладила живот, успокаивая его, успокаивая себя.
— Что нам делать? — Прошептала она. — Что нам делать, маленький?
Она думала об Андрее, который проиграл ее в карты. О Волохове, который купил, а теперь продает. О матери, которая всю жизнь боролась за свободу. О себе, которая так хотела вырваться из нищеты, но попала в другую клетку.
И она не знала, что делать. Уйти к матери, родить ребенка, жить на ее пенсию? Остаться здесь, ждать, пока Волохов наиграется в богатую жизнь? Взять деньги, уехать в другой город, начать новую жизнь?
Она не знала. И в этой неизвестности было самое страшное.
Утром она встала рано. Волохов еще спал, и она не стала его будить. Оделась, взяла сумку, вышла из дома. Двор был пуст, фонтан еще не включили, и птицы пели свои утренние песни.
Она села в автобус и поехала к матери. Ольга Петровна уже не спала, сидела на кухне, пила чай.
— Ну? — Спросила она, глядя на дочь.
— Я не знаю, — Катя села напротив, взяла чашку. — Я не знаю, что делать.
— Ты должна решить сама, — Ольга Петровна налила ей чай. — Никто за тебя не решит.
— А что бы ты сделала? — Катя посмотрела на мать.
— Я? — Ольга Петровна усмехнулась. — Я бы ушла. Я бы не стала ждать, пока мужик решит, что ему важнее. Я бы не стала быть запасным аэродромом.
— А если бы ты была на моем месте? — Катя отпила чай. — С ребенком. Без денег. Без работы.
— Я была на твоем месте, — мать посмотрела на нее, и в глазах ее была та самая сталь, которая помогла ей выжить. — Когда твой отец ушел к другой, я была одна. С тобой. Без денег. Без работы. И я справилась.
— Но я не хочу, чтобы мой ребенок рос без отца, — Катя покачала головой. — Я не хочу, чтобы он спрашивал, где его папа, и я не знала, что ответить.
— А что ты ему скажешь, если останешься? — мать нахмурилась. — Что его папа женился на другой, но иногда приезжает, когда у него есть время? Что его папа любит его, но любит деньги больше?
— Я не знаю, — Катя закрыла лицо руками. — Я не знаю.
— Тогда подумай, — Ольга Петровна встала, подошла к окну. — Подумай, что ты хочешь. Не для ребенка. Для себя. Что ты хочешь от этой жизни?
Катя сидела, закрыв лицо руками, и думала. Думала о том, как она жила с Андреем — в бедности, но с надеждой. Как она жила с Волоховым — в богатстве, но с чувством, что она вещь. И как она хочет жить дальше.
— Я не хочу быть вещью, — сказала она, поднимая голову. — Я не хочу, чтобы меня продавали и покупали. Я хочу быть свободной.
— Тогда будь, — Ольга Петровна повернулась к ней. — Будь свободной. Уйди от него. Начни новую жизнь.
— А ребенок? — Катя положила руку на живот. — Как я буду его растить одна?
— Я помогу, — мать подошла, обняла ее. — Мы вместе. Как всегда.
Катя посмотрела на мать, и в глазах ее стояли слезы. Она знала, что это будет тяжело. Что она будет работать, как мать, что будет недоедать, что будет тянуть ребенка одна. Но она знала и другое: она будет свободна. Она не будет вещью.
— Я уйду от него, — сказала она, и в голосе ее была такая решимость, что Ольга Петровна невольно улыбнулась.
— Правильно, — она поцеловала дочь в лоб. — Правильно, дочка. Свобода дороже денег.
— Но я не знаю, как, — Катя покачала головой. — Он не захочет меня отпускать. Он скажет, что я должна думать о ребенке. Что я должна согласиться на его условия.
— А ты не соглашайся, — Ольга Петровна села напротив. — Ты имеешь право на алименты. На половину имущества. Ты его жена. Ты носишь его ребенка. И если он хочет развода, пусть платит. По-честному.
— Ты думаешь, он согласится? — Катя усмехнулась. — Он привык покупать и продавать. Он не привык платить по-честному.
— Тогда иди к адвокату, — мать пожала плечами. — Есть законы. Есть суды. Если он не хочет по-хорошему, пусть будет по-плохому.
— А если он купит суд? — Катя покачала головой. — Как ты сама говорила, у него деньги, связи, власть.
— Тогда иди к журналистам, — Ольга Петровна встала, и в глазах ее горел огонь. — Расскажи всем, как директор завода проигрывает жен в карты, покупает их, а потом продает ради контрактов. Пусть все узнают, какой он человек.
— Ты думаешь, это поможет? — Катя посмотрела на мать.
— Это поможет ему подумать, — Ольга Петровна усмехнулась. — Такие люди, как он, боятся скандалов. Боятся, когда их грязное белье выносят на люди. Если он узнает, что ты готова идти до конца, он захочет договориться.
— Я не хочу скандала, — Катя покачала головой. — Я хочу спокойно уйти. Начать новую жизнь.
— Тогда иди, — мать обняла ее. — Иди и скажи ему. Скажи, что ты уходишь. Что ты не согласна на его условия. Что ты будешь растить ребенка сама. И что если он хочет видеть своего сына, он должен быть с ним, а не с контрактами.
— А если он не захочет? — Катя посмотрела на мать.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)