— Тогда он не достоин быть отцом, — Ольга Петровна вздохнула. — И ты будешь растить ребенка без него. Как я растила тебя. И он вырастет хорошим человеком. Потому что у него будет хорошая мама.
Катя встала, подошла к окну. За стеклом был все тот же двор, те же качели, та же серая панелька. Но сейчас она видела это по-другому. Не как клетку, а как свободу.
— Я пойду к нему, — сказала она. — Сегодня. И скажу.
— Я с тобой, — Ольга Петровна взяла ее за руку.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я сама. Это мой разговор. Мой выбор.
Она поцеловала мать, вышла из дома, села в автобус. Ехала долго, смотрела в окно, и думала о том, что сейчас скажет. О том, что она не вещь. О том, что она человек. О том, что она мать. И что никакие деньги, никакие контракты, никакие Тереховы не заставят ее отказаться от себя.
Она вошла в дом, и Волохов ждал ее в гостиной. Он сидел в кресле, бледный, с красными глазами, и Катя поняла, что он не спал всю ночь.
— Ты вернулась, — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение.
— Я пришла, чтобы сказать, — она села напротив, положила руки на колени. — Я ухожу от тебя.
Он замер. Смотрел на нее, и лицо его менялось — от надежды к боли, от боли к гневу.
— Нет, — сказал он, и голос его был твердым. — Ты не уйдешь. Ты моя жена. Ты носишь моего ребенка.
— Я ухожу, — повторила она, и в голосе ее была такая сила, что он замолчал. — Я не согласна на твои условия. Я не согласна быть вещью, которую ты передаешь из рук в руки. Я не согласна ждать, пока ты наиграешься в богатую жизнь. Я ухожу.
— Куда? — Он встал, и Катя увидела, как он дрожит. — К матери? В ту конуру? Чтобы твой ребенок рос в нищете?
— Чтобы мой ребенок рос свободным, — она тоже встала. — Чтобы он знал, что его мать не продается. Что его мать — человек, а не игрушка.
— Ты не понимаешь, — он шагнул к ней, и в глазах его была паника. — Если ты уйдешь, Тереховы…
— Пусть Тереховы делают что хотят, — перебила Катя. — Я не собираюсь быть разменной монетой в твоих играх. Ты хотел купить меня — ты купил. Ты хотел продать — но я не продаюсь. Я ухожу.
— А ребенок? — он схватил ее за руку. — Ты заберешь моего ребенка?
— Я заберу своего ребенка, — она посмотрела ему в глаза. — И если ты захочешь его видеть, ты будешь видеть. Но не на твоих условиях. На моих.
— Катя, прошу, — он отпустил ее, и в голосе его появилось что-то похожее на мольбу. — Не уходи. Дай мне время. Я найду выход.
— Ты уже нашел выход, — она покачала головой. — Ты нашел его, когда решил жениться на другой. Я не вхожу в твой выход. Я ухожу сама.
Она развернулась, чтобы уйти, и он крикнул ей вслед:
— Если ты уйдешь, ты ничего не получишь! Ни копейки! Ничего!
— Мне ничего не нужно, — она обернулась на пороге. — У меня есть я. У меня есть мой ребенок. И этого достаточно.
Она вышла из дома, и солнце светило ярко, и птицы пели, и Катя чувствовала, как внутри нее растет что-то новое — не ребенок, а что-то другое. Сила. Свобода. Жизнь.
Она шла по улице, и люди проходили мимо, и никто не знал, что только что она сделала самый важный выбор в своей жизни. Она выбрала себя. Она выбрала свободу.
Андрей проиграл ее в покер. Волохов купил и хотел продать. Но она — не карта, не вещь, не игрушка. Она — человек. И она сама решает свою судьбу.
Она достала телефон, набрала номер матери.
— Мам, я ушла, — сказала она, и голос ее не дрожал.
— Я знала, — Ольга Петровна вздохнула. — Я жду тебя.
— Я еду, — Катя улыбнулась. — Скоро буду.
Она села в автобус, и автобус повез ее в новый мир. Мир, где она сама себе хозяйка. Мир, где она не вещь. Мир, где она свободна.
Ребенок внутри шевельнулся, и Катя положила руку на живот.
— Мы справимся, — прошептала она. — Мы обязательно справимся.
Автобус ехал, и за окном проплывали улицы, дома, люди. Катя смотрела на них и чувствовала, как внутри нее растет уверенность. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, как будет растить ребенка одна. Она не знала, что скажет Волохов, когда одумается. Она не знала, вернется ли Андрей. Она не знала, сможет ли найти работу, прокормить себя и ребенка.
Но она знала одно: она свободна. И это знание было сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего, что с ней случилось.
Она вышла на своей остановке, и Ольга Петровна ждала ее у подъезда, в старом пальто, с вязаным платком, с открытыми объятиями.
— Дочка, — сказала она, обнимая ее. — Ты молодец.
— Я сделала это, — Катя прижалась к матери. — Я сделала это.
— Я знала, — Ольга Петровна погладила ее по голове. — Я всегда знала, что ты сильная.
Они поднялись в квартиру, и Катя села на тот самый диван, на котором сидела в день, когда пришел Волохов. Всё было по-старому — сервант со слониками, вязаные салфетки, старый ковер на стене. Но всё было по-новому. Потому что она была другой.
— Что теперь? — Спросила Ольга Петровна, ставя чайник.
— Теперь будем жить, — Катя улыбнулась. — Как раньше.
— Как раньше? — мать нахмурилась. — Ты хочешь вернуться к старой жизни?
— Нет, — Катя покачала головой. — Я хочу начать новую. Свою. Без мужчин, которые решают за меня.
— А если он придет? — Ольга Петровна села напротив. — Волохов? Если он попросит прощения?
— Он не придет, — Катя покачала головой. — Он выбрал контракт. Он выбрал деньги. Он не откажется от них ради меня.
— А если откажется? — Мать не отступала. — Если он поймет, что ошибся?
— Тогда я подумаю, — Катя посмотрела на мать. — Но сейчас… сейчас я хочу побыть одна. С собой. С ребенком.
Они замолчали, и за окном шумел город, и где-то играла музыка, и где-то смеялись дети. И Катя сидела на диване, положив руки на живот, и чувствовала, как внутри нее растет новая жизнь. И эта жизнь давала ей силы идти дальше.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли она забыть Волохова. Не знала, простит ли когда-нибудь Андрея. Не знала, как объяснит ребенку, почему его отец не с ними.
Но она знала одно: она справится. Потому что она — Катя. Потому что она уже проходила через это. Потому что у нее есть мать. Потому что у нее есть ребенок. Потому что она свободна.
И этой свободы у нее не отнимет никто. Ни Андрей, проигравший ее в карты. Ни Волохов, купивший и продавший. Ни Тереховы с их контрактами. Никто.
Она — хозяйка своей жизни. И только она решает, что будет дальше.
А дальше — жизнь. Сложная, тяжелая, непредсказуемая. Но своя. Настоящая. Свободная.
***
Прошло три месяца. Катя жила у матери, живот уже округлился так, что она с трудом застегивала старые джинсы, и каждый вечер чувствовала, как ребенок пинается, будто торопит ее: «Ну давай уже, показывай, какой этот мир».
Она устроилась на работу — не на завод Волохова, конечно, в другой район, в маленький офис, где обрабатывала бумаги и отвечала на звонки. Зарплата была смешная, но Ольга Петровна подрабатывала по ночам сторожем в детском саду, и на жизнь хватало. Еле-еле, но хватало.
Андрей не звонил. Волохов не звонил тоже. Катя сначала ждала, прислушивалась к телефону, ловила себя на том, что вздрагивает, когда в дверь звонят соседи. Потом перестала ждать. Потом поняла, что и не ждала уже. Просто привыкала к новой жизни — тихой, бедной, но своей.
В тот вечер она вернулась с работы усталая, разулась в коридоре, прошла на кухню. Ольга Петровна сидела за столом и смотрела в окно. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем.
— Мам, ты чего? — Катя села напротив, нащупала рукой чайник — теплый, значит, мать давно сидит. — Что случилось?
— Звонил он, — Ольга Петровна повернулась, и лицо у нее было странное — не испуганное, не злое, а какое-то… растерянное.
— Кто? — сердце Кати кольнуло, и она положила руку на живот, будто защищая ребенка.
— Волохов, — мать выдохнула. — Час назад. Сказал, что приедет. Что нужно поговорить.
— Зачем? — Катя встала, прошла к окну, выглянула во двор. Там было пусто, только качели скрипели на ветру. — Что ему нужно? Он же выбрал свой контракт, свою невесту, свою…
— Он сказал, что хочет объясниться, — Ольга Петровна взяла чашку, отпила холодный чай, поморщилась. — Сказал, что ошибся. Что не женился ни на какой Елене.
— Не женился? — Катя обернулась, и в голосе ее прозвучало что-то, чего она сама не ожидала — не радость, нет, скорее удивление, смешанное с недоверием. — А контракт? А Тереховы?
— Не знаю, — мать покачала головой. — Сказал только, что хочет с тобой поговорить. Лично. Я сказала, что передам.
Катя стояла у окна, смотрела на пустой двор, и мысли путались в голове. Три месяца она училась жить без него. Три месяца убеждала себя, что сделала правильный выбор. Три месяца залечивала рану, которая, казалось, уже затянулась. И теперь он звонит. Приедет. Скажет, что ошибся.
— Ты будешь с ним говорить? — спросила Ольга Петровна, и в голосе ее не было ни давления, ни совета — только ожидание.
— Не знаю, — Катя провела рукой по волосам, поправила выбившуюся прядь. — А если приедет… что я ему скажу?
— Правду, — мать поднялась, подошла к плите, поставила чайник. — Всегда говори правду, дочка. Это единственное, что у нас есть.
Они пили чай молча, и каждая думала о своем. Катя смотрела на свои руки — они стали грубее за три месяца, ногти обломаны, кожа сухая от постоянной работы с бумагами. Она вспомнила свои руки в доме Волохова — ухоженные, с маникюром, с кольцом, которое он подарил. Кольцо она оставила там, на тумбочке в спальне, когда уходила. Не взяла ничего, кроме документов и смены одежды.
— Если он приедет, я поговорю, — сказала она, ставя чашку. — Но ты будешь рядом.
— Я всегда рядом, — Ольга Петровна кивнула. — Даже если не в комнате, я рядом.
В дверь позвонили в восемь. Катя вздрогнула, но не вскочила, как девчонка, а медленно поднялась, поправила свитер, который стал ей мал, и пошла открывать.
Она открыла дверь, и он стоял на пороге.
Волохов изменился. Катя не сразу поняла, что именно, а потом увидела: он похудел, лицо заострилось, под глазами залегли темные круги, и седины на висках прибавилось. Он был без пальто, в простой темной куртке, какой раньше никогда не носил, и в руках держал маленький букет — полевые ромашки, дешевые, купленные, наверное, в переходе у бабушек.
— Здравствуй, Катя, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным.
— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, — она посторонилась, пропуская его, и он вошел, огляделся по сторонам, будто видел эту квартиру впервые, хотя был здесь уже.
Ольга Петровна вышла из кухни, посмотрела на Волохова, на ромашки в его руках, кивнула молча и ушла в свою комнату, закрыв за собой дверь. Катя осталась с ним в коридоре.
— Проходи, — сказала она, показывая на дверь в гостиную. — Раз пришел, говори.
Он прошел, сел на диван, положил ромашки на журнальный столик. Катя села напротив, на табуретку, и между ними снова было то самое расстояние — в два шага, но сейчас оно казалось огромным, как пропасть.
— Ты изменилась, — сказал он, глядя на нее. — Похудела.
— Живот не дает, — она усмехнулась, положив руку на округлость. — А ты изменился. Постарел.
— Я и так старый, — он провел рукой по лицу, и Катя заметила, как дрожат его пальцы. — Катя, я приехал… я приехал сказать, что я не женился.
— Я слышала, — она кивнула. — Мама передала. А контракт? А Тереховы?
— Контракт не подписан, — он покачал головой. — Я отказался.
— Отказался? — Она подняла брови. — Ты? От такого контракта? От такой выгоды? От такой партии?
— Отказался, — он посмотрел на нее, и в глазах его была такая усталость, что Катя невольно почувствовала что-то похожее на жалость. — Я приехал в Москву, встретился с Тереховым, посмотрел на его дочь. Она хорошая, умная, красивая. Всё, как надо.
— И? — Катя сложила руки на груди, но не в защите, а чтобы унять дрожь, которая пробежала по телу.
— И я понял, что не могу, — он опустил голову. — Я сидел в ресторане, смотрел на нее, и видел только тебя. Твои глаза, твои руки, твой смех. Я думал о тебе каждую минуту. Я не спал ночами, потому что в голове был твой голос: «Я не вещь». И я понял, что если я это сделаю, если я женюсь на ней, я стану тем, кем ты меня назвала. Продавцом.
— Ты и так им был, — тихо сказала Катя. — Когда предложил мне отступные.
— Я был, — он не стал спорить. — Я был идиотом. Я думал, что могу всё просчитать, всё купить, всё продать. А потом ты ушла. И я понял, что не могу купить тебя. И не могу продать. Потому что ты — это не контракт. Не деньги. Не власть.
— А что я? — Она посмотрела на него, и в глазах ее не было вызова, только вопрос.
— Ты — моя жизнь, — он поднял голову, и Катя увидела, что глаза у него влажные. — Я понял это, когда ты ушла. Я приехал в пустой дом, поднялся в спальню, а там нет твоих вещей. Нет твоего запаха. Нет тебя. И я понял, что дом — это не дом. Что всё, что у меня есть, ничего не стоит, если тебя нет.
— Три месяца прошло, — Катя покачала головой. — Три месяца ты молчал.
— Я не знал, что сказать, — он провел рукой по волосам, и Катя заметила, как сильно они поседели. — Я думал, что смогу забыть. Что смогу жить без тебя. Что контракт, деньги, работа заполнят пустоту. Но нет. Я приходил на завод, и мне казалось, что ты сейчас войдешь в кабинет с папками. Я ехал домой, и мне казалось, что ты сидишь в гостиной и вяжешь. Я не мог без тебя, Катя.
— А что изменилось сейчас? — она скрестила руки на груди, но это была уже не защита, а скорее попытка удержать себя от того, чтобы поддаться. — Почему ты приехал именно сейчас?
— Потому что я узнал, что ты работаешь, — он посмотрел на ее руки, грубые, усталые, и в глазах его мелькнула боль. — Что ты таскаешь тяжести, что недоедаешь, что живешь в этой… — он оглянулся на сервант, на вязаные салфетки, и запнулся.
— В этой конуре? — Закончила Катя, и в голосе ее прозвучала горечь. — Ты хотел сказать «в этой конуре»?
— Я хотел сказать «в этом доме», — он поправился, но было поздно, и Катя это видела. — Катя, я не для того тебя искал, чтобы оскорблять. Я для того, чтобы сказать: я готов ждать. Я готов делать, как ты скажешь. Я готов на любые условия. Только вернись.
— Вернуться? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что он вздрогнул. — К тебе? В твой дом? Чтобы ты снова меня продал, когда появится новый контракт?
— Не продал, — он встал, и Катя невольно отодвинулась, но он не сделал шага к ней. — Я не буду больше. Я понял. Я отказался от контракта. Я сказал Терехову, что не могу жениться на его дочери. Что люблю другую. Что жду ребенка.
— И что он? — Катя подняла бровь.
— Он разозлился, — Волохов усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Сказал, что я дурак, что я теряю всё, что моя карьера кончена, что он раздавит меня, как жука. Но я сказал, что пусть давит. Потому что без тебя мне и так уже ничего не нужно.
— Красивые слова, — Катя покачала головой. — Ты всегда умел говорить красиво. А дела? Дела ты делал другие.
— Я сделал дело, — он посмотрел на нее, и в глазах его была такая серьезность, что Катя замолчала. — Я приехал к тебе. Я приехал сказать, что люблю тебя. Что я ошибался. Что я хочу быть с тобой и с нашим ребенком. Что я готов жить здесь, в этой квартире, если ты захочешь. Что я готов работать на заводе простым рабочим, если ты захочешь. Что я готов на всё, что ты скажешь.
— Ты готов жить здесь? — Катя усмехнулась, оглядываясь на сервант, на потертый диван, на старый ковер. — Ты, который привык к мрамору и хрусталю?
— Я привык к тебе, — он сделал шаг, и она не отступила. — Я понял это, когда ты ушла. Я привык к твоему смеху, к твоему голосу, к тому, как ты вяжешь по вечерам. К тому, как ты морщишь нос, когда пьешь мой кофе. К тому, как ты споришь со мной, как смотришь на меня, как… как никто никогда не смотрел.
— Как? — спросила Катя, и голос ее дрогнул.
— Как на человека, — он сказал это, и в голосе его была такая боль, такая искренность, что у Кати перехватило дыхание. — Все смотрят на меня как на директора, как на деньги, как на власть. А ты смотрела как на человека. И я… я хочу быть человеком, Катя. Для тебя. Для нашего ребенка.
— А если я не вернусь? — она посмотрела ему в глаза. — Если я скажу, что не могу тебе доверять? Что ты предал меня однажды и предашь снова?
— Я буду ждать, — он сказал это просто, без надрыва, и Катя поняла, что он говорит правду. — Я буду ждать, сколько нужно. Я буду приезжать каждый день. Я буду стоять под окнами. Я буду…
— Ты будешь выглядеть глупо, — она невольно улыбнулась, и эта улыбка вырвалась сама собой, помимо воли.
— Я уже выгляжу глупо, — он тоже улыбнулся, и в этой улыбке вдруг пропала вся его важность, вся властность, и остался просто мужчина, немолодой, усталый, влюбленный. — Я, директор завода, стою в коридоре хрущевки с ромашками и умоляю бывшую жену вернуться. Глупее не придумаешь.
— Ты не бывший, — она покачала головой. — Мы не развелись.
— Не развелись, — он кивнул. — Я не подал на развод. Я не мог. Я думал, что смогу, но не смог. Каждое утро я брал документы, смотрел на них и откладывал в сторону. Потому что развестись с тобой — это как… как отрезать руку.
— Ты и так отрезал, — она положила руку на живот. — Когда предложил мне отступные.
— Я знаю, — он опустил голову. — И я не прошу простить меня сейчас. Я прошу только дать мне шанс. Один шанс. Я докажу, что могу быть другим.
— А если не сможешь? — Она посмотрела на него. — Если Терехов сдержит слово и раздавит твой завод? Если ты останешься ни с чем? Если у тебя не будет ни денег, ни власти, ни дома?
— Тогда я буду работать, — он поднял голову, и в глазах его была такая решимость, что Катя невольно поверила. — Я умею работать руками. Я начинал с цеха, Катя. Я могу снова.
— А ты сможешь жить здесь? — Она обвела рукой комнату. — С моей мамой? На моих условиях?
— Я смогу жить в палатке, если ты будешь рядом, — он сказал это, и в голосе его не было пафоса, только правда. — Я понял, что мне ничего не нужно, кроме тебя и ребенка. Я понял это, когда сидел в пустом доме и смотрел на твою заколку, которую ты забыла на тумбочке. Я понял это, когда понял, что готов отдать всё, что у меня есть, только чтобы ты вернулась.
— Я не вернусь в твой дом, — Катя покачала головой. — Не сейчас. Может быть, никогда.
— Я понимаю, — он кивнул. — Я не прошу тебя возвращаться. Я прошу только… позволить мне быть рядом. Позволить мне помогать. Позволить мне видеть ребенка. Позволить мне… попробовать заслужить твое доверие.
Она смотрела на него, и в голове крутились тысячи мыслей. Она вспоминала тот вечер, когда он пришел в первый раз, когда разбился слоник, когда он говорил о сделке. Она вспоминала их свадьбу, его дрожащие руки, когда он надевал ей кольцо. Она вспоминала тот разговор в гостиной, когда он сказал: «Я должен жениться на другой». И она вспоминала, как уходила, как шла по улице, чувствуя, что становится свободной.
— Я не знаю, — сказала она, и голос ее был тихим. — Я не знаю, смогу ли я тебе поверить. Ты уже однажды предал меня.
— Я знаю, — он опустил голову. — И я не прошу верить сейчас. Я прошу только… дать мне время. Время, чтобы доказать.
— А если у тебя не получится? — Она посмотрела на него. — Если ты не сможешь быть другим?
— Тогда я уйду, — он поднял голову, и в глазах его была такая боль, что Катя почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. — Я уйду и больше не побеспокою. Но я хочу попробовать. Пожалуйста.
Она молчала. Смотрела на него, на его седые волосы, на его усталое лицо, на ромашки, которые он принес — дешевые, простые, непохожие на те дорогие цветы, которыми он заваливал ее в первые месяцы. И она поняла, что он изменился. Не стал другим — но изменился. Или, может быть, она просто увидела в нем то, что не хотела видеть раньше — человека.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Я не обещаю. Но я подумаю.
— Спасибо, — он выдохнул, и Катя увидела, как напряжение уходит из его плеч. — Спасибо, Катя. Я буду ждать. Сколько нужно.
Он встал, и она встала тоже. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в один шаг, но ни один не сделал этого шага.
— Ты не хочешь чаю? — Спросила она, и вопрос прозвучал так просто, так по-домашнему, что он невольно улыбнулся.
— Хочу, — сказал он. — Очень хочу.
Она пошла на кухню, и он пошел за ней. Ольга Петровна вышла из своей комнаты, увидела их вместе, хотела что-то сказать, но Катя покачала головой, и мать молча прошла в гостиную, оставив их одних.
Катя поставила чайник, достала две чашки — ту, с трещиной, и ту, с отбитой ручкой, — и поставила на стол.
— Садись, — сказала она, показывая на табуретку.
Он сел, и Катя села напротив. Чайник закипел, она заварила чай, налила в обе чашки. Они сидели, и пар поднимался к потолку, и за окном уже темнело, и где-то в городе зажигались фонари.
— Ты не спрашиваешь, как я жил эти три месяца, — сказал он, глядя в свою чашку.
— Я не хочу знать, — она покачала головой. — Я хочу знать, что будет дальше.
— Дальше? — он поднял глаза. — Дальше я буду приходить каждый день. Я буду приносить продукты. Я буду помогать по дому. Я буду… я буду делать всё, чтобы ты поверила мне снова.
— А работа? — Она подняла бровь. — Завод?
— Завод работает, — он пожал плечами. — Директора я не увольнял. Я могу быть простым рабочим, если нужно. Могу быть никем. Мне всё равно, лишь бы ты была рядом.
— Ты говоришь красиво, — она отпила чай. — Но слова — это только слова.
— Я знаю, — он кивнул. — Поэтому я не говорю. Я делаю. Я буду приходить и делать.
Он встал, подошел к раковине, взял тряпку и начал мыть посуду. Катя смотрела на него — на его большие руки, которые когда-то подписывали контракты на миллионы, а теперь терли тарелки, — и не знала, смеяться ей или плакать.
— Не надо, — сказала она. — Я сама.
— Я хочу, — он не обернулся. — Я хочу быть полезным. Я хочу, чтобы ты видела, что я могу не только приказывать, но и делать.
Она смотрела на его спину, на его седые волосы, и внутри нее боролись две силы — одна говорила: «Не верь, он обманет, как уже обманывал», а другая шептала: «А если нет? Если он правда изменился? Если он правда готов?»
Ребенок внутри шевельнулся, и Катя положила руку на живот.
— Что ты думаешь, маленький? — прошептала она. — Что нам делать?
Ребенок толкнул ее изнутри, и Катя не знала, было ли это ответом или просто случайностью, но она вдруг почувствовала, что не хочет, чтобы он уходил. Не сейчас. Не сегодня.
— Оставайся, — сказала она, и слова вырвались сами собой, помимо воли. — На ужин. Мама пирог пекла.
Волохов обернулся, и в глазах его вспыхнуло что-то — радость, надежда, благодарность.
— Останусь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Спасибо.
Она вышла в гостиную, где Ольга Петровна сидела на диване и делала вид, что читает газету.
— Мам, он останется на ужин, — сказала Катя. — Пирог есть?
— Есть, — Ольга Петровна отложила газету, и в глазах ее было столько всего — и удивление, и тревога, и надежда. — Ты уверена?
— Нет, — честно сказала Катя. — Но я хочу попробовать.
— Тогда попробуй, — мать встала, подошла, обняла ее. — Но будь осторожна. Он уже один раз тебя предал.
— Я помню, — Катя кивнула. — Я не забыла. Но я хочу дать ему шанс. И себе.
Они накрыли на стол, и Волохов вышел из кухни, сел на табуретку. Ольга Петровна поставила перед ним тарелку с пирогом, и он взял кусочек, откусил.
— Вкусно, — сказал он, и в голосе его было удивление. — Очень вкусно.
— Мама печет, — Катя села напротив. — Лучшие пироги в городе.
Они ели молча, и тишина была не тягостной, а какой-то… домашней. Как будто так и должно быть. Как будто они всегда так сидели — Катя, ее мать и он, Волохов, который когда-то был врагом, потом мужем, потом предателем, а теперь сидел и ел пирог, и смотрел на Катю так, что у нее замирало сердце.
После ужина он помыл посуду, вытер руки, надел куртку.
— Я пойду, — сказал он, глядя на Катю. — Завтра приду. Можно?
— Можно, — она кивнула. — Приходи.
Он вышел, и Катя подошла к окну, смотрела, как он идет по двору, как садится в машину, как уезжает. И думала о том, что она сделала. Что она дала ему шанс. Что она, может быть, снова поверила. Или не поверила, но захотела попробовать.
— Ты правильно сделала, — сказала Ольга Петровна, подходя к ней. — Люди имеют право на ошибку. И на то, чтобы ее исправить.
— А если он не исправит? — Катя повернулась к матери. — Если он снова…
— Тогда ты справишься, — мать обняла ее. — Ты уже справилась один раз. Справишься и второй.
Катя прижалась к матери, положила руку на живот, и ребенок внутри снова шевельнулся, будто соглашаясь. Или подбадривая.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли она доверять Волохову снова. Не знала, выдержит ли он то, что обещал. Не знала, не ошиблась ли она, открыв дверь.
Но она знала одно: она свободна. Свободна выбирать. Свободна ошибаться. Свободна пробовать снова. И эта свобода была дороже любых денег, любых контрактов, любых обещаний.
За окном зажигались огни, и Катя смотрела на них, и думала о том, что жизнь продолжается. Сложная, тяжелая, непредсказуемая. Но своя. Настоящая. Свободная.
И она сделает с ней то, что сама захочет. Потому что она — не карта, не вещь, не игрушка. Она — человек. Она — женщина. Она — мать. И она сама решает, как ей жить.
А остальное… остальное время покажет.
Конец!
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)