– Мам, заберёшь Кирюшу завтра к девяти? У нас с Олегом рабочий день, а садик не работает.
Света звонила из машины – я слышала гул мотора и музыку из динамиков. Она всегда звонила из машины, на ходу, между делами. Будто я – ещё один пункт в расписании: заправка, химчистка, мама.
– Завтра среда, – сказала я.
– Ну и что?
– У меня курсы по средам.
Тишина. Музыка в трубке стала тише – она убавила.
– Какие курсы?
– Рисование. Акварель. Я записалась в сентябре, при доме культуры. Занятия по средам, с десяти до часу.
– Мам. Рисование. Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Тебе шестьдесят четыре года.
– Именно поэтому. Когда ещё, если не сейчас.
Я слышала, как она набрала воздуху. Знала, что будет дальше – тот самый голос, высокий, резкий. Как у отца. Она этого не знает, но голос у неё один в один – Валерин.
– Мам, у меня ребёнка некуда девать. Садик закрыт на дезинфекцию. Олег на работе. Я на работе. А ты – рисование!
– Света, я пять лет сижу с внуками четыре раза в неделю. Один день попросила для себя. Один.
– Чем ты можешь быть занята? Ты на пенсии!
Я на пенсии. Эту фразу я слышала от неё каждый раз, когда отказывалась. Ты на пенсии – значит, свободна. Значит, принадлежишь всем, кроме себя. Значит, твоё время – не твоё.
Пять лет назад родился Кирюша. Второй внук, после Даши. Света вернулась на работу через восемь месяцев. Сказала: «Мам, посидишь? Пока в сад не возьмут». Я согласилась. Конечно согласилась – это же внуки, это же моя кровь.
Кирюшу в сад взяли, когда ему исполнилось три. Но к тому времени Света уже привыкла. Понедельник – «мам, забери из сада пораньше, у меня совещание». Вторник – «мам, Дашу на танцы отвези». Среда – «мам, Кирюша приболел, в сад нельзя, посиди с ним». Четверг – «мам, у нас ужин деловой, заберёшь обоих до девяти?»
Четыре раза в неделю. Иногда пять. Пять лет.
Я любила внуков. Люблю. Дашка – серьёзная, с косичками, читает уже лучше меня. Кирюша – юла, ни минуты на месте, но обнимается так, что сердце сжимается. Я ради них что угодно сделаю.
Но в сентябре я увидела объявление на стенде у почты: «Курсы акварели для начинающих. Среда, 10:00–13:00. Бесплатно для пенсионеров».
Я стояла перед этим объявлением пять минут. Акварель. Я в школе любила рисовать, но потом – медучилище, больница, смены по двенадцать часов, ребёнок, развод. Какое рисование. Какая акварель.
Записалась. Пришла на первое занятие с трясущимися руками. Преподавательница – Елена Марковна, лет пятидесяти, в измазанном фартуке – дала мне кисть и сказала: «Не бойтесь. Бумага всё стерпит».
Я рисовала яблоко. Три часа. Красное, с жёлтым бочком. Получилось криво, тень не туда, но я вышла из дома культуры с таким чувством, будто летала.
Среда стала моей. Единственный день в неделю, когда я – не бабушка, не мама, не бывшая медсестра. Просто Галина. С кисточкой.
Через месяц Света отняла среду.
– Мам, срочно. Садик закрыт. Некому. Ну пожалуйста.
Я пропустила занятие. Потом ещё одно. Потом третье. Елена Марковна позвонила: «Галина, мы вас ждём. Вы так хорошо начали». Я сказала – семейные обстоятельства. Она сказала – понимаю.
К декабрю я пропустила восемь занятий из двенадцати. Группа ушла вперёд – они рисовали пейзажи, а я застряла на яблоке.
Я записалась снова. В январе. Сказала Свете:
– Среда – мой день. Найди другой вариант.
– Какой вариант, мам? Няня стоит тысячу рублей в час! Восемь тысяч за день! У нас нет таких денег!
– У вас две машины, Света.
– Это другое!
Другое. Две машины – это нормально. А мать хочет один день в неделю – это каприз.
В марте Елена Марковна объявила: в мае будет выставка работ курсантов. Маленькая, в фойе дома культуры, но настоящая – с рамками, подписями, гостями. Моё яблоко тоже возьмут. И берёзу, которую я нарисовала в феврале, – она получилась лучше яблока.
Выставка – в субботу, двенадцатого мая. Я сказала Свете за месяц: «В эту субботу не смогу, у меня мероприятие».
– Какое мероприятие?
– Выставка. Мои работы выставляют.
Пауза. Долгая.
– Мам, у меня в субботу парикмахер. Я записана за три недели. Мне детей деть некуда.
– Света, я сказала за месяц. Найди выход.
– Я не могу найти выход! Олег на рыбалке! Подруги заняты! Ты – единственный вариант!
Единственный вариант. Пять лет я единственный вариант. Не потому что больше некому – а потому что я бесплатная и безотказная. Няня – тысяча в час. Мама – бесплатно и круглосуточно.
– Света, – сказала я. – Я пять лет не отказывала. Один раз. Один. Суббота. Выставка. Мои картины.
– Твои картины?! Мам, тебе шестьдесят четыре! Какие картины?! У тебя внуки!
Она кричала. Я держала трубку и слушала. Прижала ладонь к груди – привычка, когда волнуюсь.
– Тебе рисование важнее внуков?!
– Мне важно и то, и другое.
– Нет! Ты выбираешь! Либо внуки – либо эта ерунда!
Я закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла.
– Света, я выбираю субботу. Одну субботу.
Она бросила трубку. Потом приехала, забрала детей, хлопнула дверью так, что у меня с полки упала рамка с фотографией. Стекло треснуло – по фотографии Светы в первом классе пошла трещина наискосок.
Я подняла рамку. Положила на стол. Посмотрела на Свету – семь лет, бантики, улыбка до ушей. Я тогда работала в две смены, чтобы купить ей ранец. Валера уже ушёл. Мы были вдвоём.
Шкатулка стояла на верхней полке шкафа. Деревянная, с облезшим лаком. Я не открывала её давно. Но знала – конверт там. Пожелтевший, с ровным почерком Валеры.
На выставку я пошла. Моё яблоко висело в нижнем ряду, берёза – рядом. Елена Марковна сказала: «Галина, у вас чувствуется свет». Я стояла перед своей берёзой и улыбалась.
Декабрь. Света позвонила пятнадцатого числа.
– Мам, нам с Олегом надо отдохнуть. Забери детей на каникулы. С двадцать восьмого по десятое.
Две недели. Четырнадцать дней. Дашу и Кирюшу. В моей однокомнатной. Готовить, кормить, развлекать, гулять, укладывать. В шестьдесят четыре года.
– Свет, – сказала я. – Я заберу на три дня. Двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого. Тридцать первого привезу вам – встретим Новый год вместе.
Пауза.
– Три дня? Нам надо на две недели!
– Я не могу на две недели, Света. Я тебе говорила – у меня кружок второго января, потом занятия в четверг.
– Кружок! Второго января! Мам, ты себя слышишь?!
– Слышу.
– Тебе кружок важнее внуков?!
– Света, мне и то, и другое важно.
– Нет! Тебе внуки не нужны! Скажи прямо!
– Мне нужны внуки. И мне нужна я сама. Одно другому не мешает.
Она замолчала. Я слышала, как она дышит. Тяжело, зло.
– Знаешь что, мам? Раз тебе внуки не нужны – на Новый год не жди нас!
– Света.
– Не жди! И не звони!
Она не бросила трубку. Ждала, что я сдамся. Что скажу «ладно, привози на две недели». Как всегда. Как пять лет подряд.
Я молчала. Потом сказала:
– Приезжай. Мне нужно тебе кое-что показать. Не по телефону.
Она приехала через два часа. Злая, в пальто нараспашку, не разуваясь прошла в комнату.
– Ну? Что ты хотела показать? Давай быстрее, мне Дашу из школы забирать.
Я подошла к шкафу. Достала шкатулку с верхней полки. Открыла. Внутри – конверт. Пожелтевший, с загнутым уголком. Почерк Валеры – ровный, с нажимом.
Положила на стол.
– Что это? – спросила Света.
– Письмо от отца. Он написал его, когда уходил. Тебе было двенадцать.
Света посмотрела на конверт. На меня. Снова на конверт.
– Я его не читала, – сказала она.
– Я знаю. Я его двадцать шесть лет хранила. Думала – придёт время, покажу. Наверное, пришло.
Света взяла конверт. Вытащила листок – один, исписанный с двух сторон. Я знала каждое слово наизусть.
Она читала. Лицо менялось – сначала злость, потом растерянность, потом что-то другое.
Валера написал просто. Без претензий, без обвинений. Он написал: «Галя, я ухожу, потому что меня рядом с тобой нет. Ты живёшь только ребёнком. Утром – Света. Вечером – Света. Ночью – Света. Я пробовал говорить – ты не слышишь. Ты растворилась в дочери и забыла, что ты ещё и жена. И ещё – человек. Я устал быть невидимым. Прости».
Света подняла глаза.
– Он из-за меня ушёл?
– Нет, – сказала я. – Он ушёл из-за меня. Потому что я перестала существовать. Я стала функцией – мать, кормилица, воспитатель. Двадцать четыре часа в сутки. Без перерыва. Без выходных. Без себя.
Я села напротив. Сняла очки, протёрла. Надела.
– Когда он ушёл, мне было тридцать восемь. Я шесть лет поднимала тебя одна. Работала в две смены, бегала между больницей и школой, ночами сидела, когда ты болела. Я не жалею – ты мой ребёнок, я сделала бы это снова. Но я потеряла мужа. Потому что забыла, что я – не только мать.
Света молчала. Листок в руке чуть подрагивал.
– И сейчас, – сказала я, – я смотрю и вижу то же самое. Пять лет я живу вашими детьми. Четыре дня в неделю. С утра до вечера. Я люблю Дашу и Кирюшу, ты знаешь. Но мне шестьдесят четыре года. И я не хочу снова раствориться. Не хочу снова стать функцией. Не хочу, чтобы через десять лет ты посмотрела на меня и увидела пустое место.
Я прижала ладонь к груди.
– Среда – это моя акварель. Суббота – это моя берёза на выставке. Три дня на каникулах – это не «внуки не нужны». Это я пытаюсь остаться живой. Не только бабушкой. Ещё и Галиной.
Света положила листок на стол. Встала. Постояла, глядя в окно.
– Почему ты раньше не показала? – спросила тихо.
– Не хотела, чтобы ты думала, что отец ушёл из-за тебя.
– А сейчас?
– А сейчас ты взрослая. И делаешь со мной то же, что я делала с собой. Только тогда я не замечала.
Она стояла у окна. Рука дёрнулась к дверной ручке – привычка хлопнуть и уйти. Но не хлопнула. Постояла ещё минуту. Потом сказала:
– Я заберу детей тридцатого. На Новый год – не знаю.
И ушла. Тихо. Без хлопка.
Я стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь. Прижала ладонь к груди – сердце билось ровно. Руки не тряслись. Подошла к столу. Конверт лежал раскрытый. Я сложила письмо, убрала обратно, закрыла шкатулку. Поставила на полку.
Потом заварила чай. Села на кухне. За окном шёл снег – крупный, декабрьский. Я сидела и думала: может, зря показала. Может, зря ворошила. Двадцать шесть лет хранила – и вытащила.
А потом вспомнила: «Раз тебе внуки не нужны – не жди нас».
Нужны. Очень нужны. Но и я себе тоже нужна.
Прошли две недели. Света забрала детей через три дня, как договорились. Приехала молча, одела Дашу и Кирюшу, собрала их вещи. Дашка обнялась со мной в коридоре – долго, крепко. Кирюша подарил мне наклейку с динозавром, прилепил на холодильник.
На Новый год они не пришли. Я сидела одна, с салатом и мандаринами. Включила телевизор, посмотрела поздравление, выключила. Достала альбом, порисовала – мандарин на белой тарелке. Получилось неплохо.
Второго января позвонила Даша. Сама, с маминого телефона.
– Баб Галь, а можно мы придём?
– Можно, – сказала я. – Конечно можно.
Света привезла их третьего. Стояла в дверях, смотрела, как я надеваю Кирюше тапочки. Ничего не сказала. Уехала.
Мы не помирились. Она до сих пор считает, что я «эгоистка». Олег передал через Андрея – «тёща рисованием занялась, а дети побоку». Дети не побоку. Дети – вот, рядом, в тапочках, с динозаврами.
Но по средам у меня акварель. И в субботу – если выставка. И на каникулах – три дня, не четырнадцать.
Елена Марковна на последнем занятии сказала: «Галина, вы за этот год сильно выросли. Ваша берёза – лучшая работа в группе». Я стояла перед мольбертом и рисовала зимний парк. Снег получался голубой, с розовыми тенями. Красиво.
Кирюша прибежал ко мне вечером, увидел рисунок и сказал: «Бабуля, а нарисуй мне динозавра!» Я нарисовала. Зелёного, с красными пятнами. Он прилепил рядом с наклейкой на холодильник.
Иногда думаю – может, перегнула. Может, не надо было доставать конверт. Двадцать шесть лет лежал – и пусть бы лежал. Может, надо было просто согласиться на две недели, как раньше, и не ломать отношения.
А потом сажусь рисовать. Среда, десять утра, дом культуры, Елена Марковна в измазанном фартуке. Кисточка в руке. Бумага, которая всё стерпит.
И перестаю сомневаться. Или нет.
Перегнула я? Или бабушка тоже имеет право на среду, субботу и на себя – хотя бы после шестидесяти четырёх?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Если было интересно, нажмите 👍и подпишитесь на наш канал «Неукротимые дамы».
Рекомендуем почитать: