– Мам, а завещание ты написала?
Игорь сидел на стуле рядом с кроватью, крутил в руках апельсин. Большой, оранжевый, он привёз целый пакет. Положил на тумбочку, сел, и через пять минут – вот это.
Я лежала после операции. Перелом шейки бедра – упала на кухне, поскользнулась на мокром полу. Скорая, больница, наркоз, штифт в кости. Четвёртый день в палате на троих. Соседка слева – Клавдия Матвеевна, восемьдесят два года, тоже перелом. Справа – пустая кровать.
– Игорь, – сказала я. – Мне штифт вставили три дня назад. Может, не сейчас?
– Мам, ну я же просто спрашиваю. Мало ли что. Ты одна живёшь, квартира на тебе. Надо же думать о будущем.
О будущем. Ему сорок восемь лет, он руководит отделом в строительной фирме, ездит на «Камри», живёт в трёхкомнатной квартире с женой и дочерью. И он думает о будущем. О моей трёхкомнатной квартире в Черёмушках, которую мы с мужем получили по очереди в восемьдесят восьмом году.
Девять миллионов рублей. Это я знала. Не потому что оценивала – Игорь сам обмолвился по телефону полгода назад: «Мам, в твоём районе трёшки по девять уходят, представляешь?» Представляю. Двадцать семь тысяч пенсия, а квартира – девять миллионов. Арифметика простая.
– Я ещё живая, Игорь, – сказала я.
Он поморщился. Как будто я сказала что-то неуместное.
– Мам, ну я же не об этом. Просто порядок нужен. Ладно, отдыхай. Я через неделю заеду.
Через неделю. Четыре раза за год он ко мне приезжает – на день рождения, на Новый год, и два раза «просто так», когда ему по дороге. Живёт в сорока минутах на машине. Сорок минут.
Он ушёл. Я лежала и смотрела в потолок. Белый, казённый, с трещиной в углу. Трещина была похожа на реку на карте – извилистая, с притоками.
Через два часа позвонила Татьяна. Средняя.
– Мам, как ты?
– Нормально, Тань. Лежу.
– Мам, я хотела спросить. Квартира – она на тебе одной? Или папина доля как-то оформлена?
Муж умер тридцать шесть лет назад. Ему было сорок. Сердце – прямо на работе, за кульманом. Мне тогда исполнилось тридцать пять. Игорю – двенадцать, Тане – восемь, Алёше – три.
Квартиру переоформила на себя в девяносто втором. Приватизация. Одна. Дети были несовершеннолетние.
– Тань, – сказала я. – Мне штифт в бедре. Может, про квартиру потом?
– Ну, мам, я просто уточнить. На будущее.
На будущее. То же самое слово.
Я положила трубку. Сжала край одеяла – привычка, когда злюсь. Сжимаю так, чтобы никто не видел. Пальцы белеют, ткань мнётся, а лицо – спокойное. Тридцать лет инженером-проектировщиком – научилась держать лицо на совещаниях, где начальство говорит глупости.
Алёша позвонил вечером. Младший, тридцать девять лет. Тихий, нерешительный. Из троих – самый мягкий.
– Мам, как нога?
– Болит, Лёш. Но терпимо.
– Мам, я тебе перевод кинул. Три тысячи, на лекарства.
Три тысячи. Он кидал каждый месяц – ровно три тысячи, как подписку на сервис. Аккуратно, первого числа. Не больше, не меньше. И считал, что помогает.
– Спасибо, Лёш.
– Мам, а Игорь приезжал? Что говорил?
– Апельсины привёз.
– А ещё?
Я промолчала. Алёша тоже замолчал. Потом сказал:
– Ладно, мам. Выздоравливай. Я на выходных заеду.
На выходных он не заехал. Написал в воскресенье: «Мам, извини, дела. На следующей неделе точно».
Я лежала, смотрела на трещину в потолке и считала. Не деньги – визиты. За последний год: Игорь – четыре раза. Таня – три. Алёша – шесть. Внучка Маша – дочь Алёши, девятнадцать лет, студентка – каждые выходные. Каждые. Приезжала с термосом супа, садилась на табуретку, рассказывала про учёбу. Единственный человек, который приходил не по делу.
В четверг случилось то, что я буду помнить до конца.
После обеда мне поставили капельницу. Обезболивающее. Я задремала – не крепко, на границе сна, когда слышишь звуки, но не можешь открыть глаза. Клавдия Матвеевна за стенкой храпела тонко, по-птичьи.
И тут – голоса. В коридоре, у двери палаты. Дверь была приоткрыта. Я лежала лицом к стене, глаза закрыты. Они не видели, что я слышу.
Игорь. Первый.
– Короче, давайте решать. Мать в больнице, неизвестно сколько ещё пролежит. Квартира стоит минимум девять. Трёшка в Черёмушках, ремонт нормальный, метро рядом. Если продавать – каждому по три.
Таня. Вторая.
– Подожди. Я не хочу продавать. У меня Лизе восемнадцать, ей жить негде. Я хочу, чтобы Лиза туда вселилась.
Игорь:
– Какая Лиза? Таня, девять миллионов! Три на троих – это по три миллиона каждому!
– Мне не нужны три миллиона. Мне нужна квартира для дочери.
– А мне нужны деньги! У меня ипотека!
Ипотека. У человека с «Камри» и трёхкомнатной – ипотека. Интересно.
Алёша. Третий. Голос тихий, неуверенный.
– Может, подождём? Мать ещё в больнице.
Игорь:
– А чего ждать? Она не молодеет. Сегодня перелом, завтра – инсульт, послезавтра – всё. Мать не вечная, Лёш. Надо сейчас договариваться, пока не поздно.
Мать не вечная.
Я лежала с закрытыми глазами. Пальцы сжали одеяло – медленно, по одному, как будто играли гамму. Ткань под руками стала влажной от ладоней.
Мать не вечная. Мне семьдесят один год. Я пятнадцать лет растила их одна. Без мужа, без помощи, без алиментов – какие алименты от мёртвого. Работала в проектном бюро с восьми до шести, вечером – репетиторство по математике, потому что зарплаты не хватало. Игорю покупала форму, Тане – платья на утренники, Алёше – ботинки каждые полгода, потому что ноги росли быстрее, чем я успевала зарабатывать.
Летом – лагерь. Три путёвки, каждая – удар по бюджету. Зимой – санки, которые я таскала на горку, потому что Игорь «уже большой, не хочу», а маленькие сами не дотащат.
Я ни разу не пожаловалась. Ни разу не сказала: «Я устала». Ни разу не показала, что боюсь – что денег не хватит, что сил не хватит, что один неверный шаг – и всё развалится.
И вот они стоят в коридоре больницы, в метре от моей кровати, и делят квартиру.
Таня:
– А если она завещание напишет на кого-то одного?
Игорь:
– Поэтому и надо сейчас. Пока не написала. Или пока не написала на Машку.
– При чём тут Машка?
– При том, что она к ней каждые выходные ездит. С супчиком. Мать любит, когда вокруг неё ходят. Может и переписать.
Алёша:
– Маша просто навещает бабушку. Она не из-за квартиры.
Игорь:
– Лёш, не будь наивным. Все из-за квартиры. Мы тоже. Просто давайте не делать вид.
Тишина. Потом шаги – кто-то из них отошёл. Я слышала, как Таня сказала тихо:
– Ладно. Давайте после выписки поговорим. Втроём. Без матери.
Без матери. Мать – это я. Которая лежит в палате с штифтом в бедре, которую они считают спящей. Мать, которая не вечная.
Я открыла глаза. Потолок. Трещина. Лампа дневного света.
Медсестра Оксана зашла через минуту – проверить капельницу. Посмотрела на меня, на мои руки, сжимающие одеяло, на лицо.
– Нина Павловна, вы не спали?
– Не спала, Оксана.
Она посмотрела на дверь. Потом на меня. Поняла.
– Плохое слышали?
– Достаточное.
Она ничего не сказала. Поправила капельницу. Накрыла мне ноги одеялом. И ушла.
Через три дня я попросила Оксану принести мне телефон. Позвонила всем троим. Сказала одно и то же: «Приезжайте в субботу, к двум часам. Разговор есть».
Игорь спросил: «Какой разговор?» Я сказала: «Приедешь – узнаешь». Таня спросила: «Все будут?» Я сказала: «Все». Алёша спросил: «Мам, ты как?» Я сказала: «Живая. Пока вечная».
Он замолчал. Потом сказал: «Буду».
В субботу к двум часам палата наполнилась. Клавдию Матвеевну увезли на процедуры – повезло. Я лежала на кровати, приподнявшись на подушках. Игорь стоял у окна, руки в карманах. Таня села на стул. Алёша – на край соседней кровати.
Я посмотрела на них. Трое. Мои. Которых я выкормила, вырастила, вытолкала в жизнь. Сорок восемь, сорок четыре, тридцать девять. Взрослые люди.
– В четверг, – сказала я, – после капельницы, я не спала. Лежала с закрытыми глазами. А вы стояли в коридоре и делили мою квартиру.
Игорь дёрнулся. Таня тронула серёжку. Алёша опустил глаза.
– Я слышала каждое слово. «По три миллиона каждому». «Лизе вселиться». «Мать не вечная». «Без матери».
Тишина. Где-то в коридоре звякнула каталка.
Игорь открыл рот:
– Мам, ты неправильно поняла. Мы просто обсуждали–
– Я всё правильно поняла, Игорь. Я тридцать лет инженер. Я привыкла понимать чертежи. А вы нарисовали очень понятный чертёж.
Он замолчал.
– Пятнадцать лет, – сказала я. – Пятнадцать лет я растила вас одна. Без отца, без денег, без помощи. Три путёвки в лагерь каждое лето – это моя зарплата за два месяца. Ботинки Алёше каждые полгода. Платья Тане. Форма Игорю. Репетиторство по вечерам, чтобы на всё хватило. Я ни разу вас не попрекнула. Ни разу.
Я разжала пальцы – одеяло было мятое, влажное.
– Игорь, ты приезжаешь четыре раза в год. Живёшь в сорока минутах. Четыре раза, Игорь. Таня, ты звонишь два раза в месяц, по три минуты, между маникюром и работой. Алёша – три тысячи в месяц переводом и ни одного визита за последний месяц.
– Мам, я работаю, – начал Алёша.
– Маша тоже работает. И учится. И приезжает каждые выходные. С супом, с книгами. Сидит два часа, рассказывает про курсовую. Не спрашивает про завещание. Ни разу за два года не спросила.
Я замолчала. Выдохнула. Потом достала из-под подушки конверт – я попросила Оксану съездить ко мне домой и забрать из секретера. Обычный конверт, белый, с надписью «нотариус Карпова Е.В.».
– Завещание я составила два года назад. Когда ещё здоровая была. Когда ещё ходила.
Игорь посмотрел на конверт. Рука дёрнулась – потянулся.
– Не трогай, – сказала я. – Слушай.
Я открыла конверт. Достала копию. Развернула.
– Квартира по завещанию переходит Марии Алексеевне Ковалёвой. Моей внучке. Дочери Алёши.
Тишина. Абсолютная. Я слышала, как за стеной Клавдия Матвеевна кашляет.
Игорь побагровел.
– Машке?! Ей девятнадцать лет!
– Двадцатого июля будет двадцать.
– Мать, ты с ума сошла! У нас – у троих – права на эту квартиру! Мы – твои дети!
– Дети, – повторила я. – Мои дети стояли в коридоре и делили мою квартиру, пока я «спала» после операции. Мои дети приезжают четыре раза в год, звонят по три минуты и кидают три тысячи переводом. А моя внучка – единственная, кто приходит не за квартирой.
Таня встала.
– Мам, это несправедливо. Мы тоже тебя любим.
– Любите. Я знаю. Но любовь – это не когда делишь квартиру в коридоре. Любовь – это когда приезжаешь с супом и не спрашиваешь про завещание.
Алёша сидел и молчал. Потом сказал:
– Мам, Маша не знает?
– Не знает. И пока я жива – не узнает. Я не хочу, чтобы она приезжала из-за квартиры. Я хочу, чтобы она приезжала ко мне.
Игорь развернулся и вышел. Дверь не хлопнул – тихо прикрыл, что было хуже хлопка. Таня посидела ещё минуту, потом ушла. Ничего не сказала.
Алёша остался. Сидел на краю соседней кровати. Тёр ладони.
– Мам, – сказал он. – Я виноват.
– Знаю, Лёш.
– Я мог приезжать чаще.
– Мог.
Он посмотрел на конверт.
– Маша заслуживает, – сказал он тихо. И ушёл.
Я лежала одна. Палата пустая. Конверт на тумбочке, рядом с апельсинами Игоря. Сжала одеяло – потом разжала. Медленно, палец за пальцем.
Оксана заглянула через полчаса.
– Нина Павловна, как вы?
– Нормально, Оксана. Живая. Пока вечная.
Она улыбнулась. Поправила подушку. Ушла.
Прошёл месяц. Меня выписали. Хожу с ходунками, по квартире – потихоньку. Трёхкомнатная, Черёмушки, метро рядом. Девять миллионов квадратных сантиметров тишины.
Игорь не звонит. Таня прислала одно сообщение: «Ты нас предала». Я прочитала, не ответила. Алёша приезжал один раз – молча сидел на кухне, пил чай. Я не спрашивала зачем. Он не объяснял. Посидел двадцать минут и уехал.
Маша приходит каждые выходные. Как раньше. С термосом супа и книгой. В прошлую субботу принесла мне детектив – Маринину, я давно хотела. Сидела на табуретке, рассказывала про экзамен по истории.
Она не знает про завещание. Не спрашивает. Ей это не нужно.
Иногда ночью лежу и думаю – может, перегнула. Всё-таки дети. Родные. Трое. Которых я выкормила. Может, надо было разделить поровну и не устраивать этот суд. Может, один разговор в коридоре – это не повод лишать наследства.
А потом вспоминаю голос Игоря: «Мать не вечная». И Танино: «Без матери». И тишину Алёши, который не возразил.
И засыпаю. С ходунками у кровати и конвертом в секретере.