— Ты собралась к нему, — Ольга Петровна стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрела на дочь, которая сидела перед маленьким трюмо и расчесывала волосы. — Я вижу. Я знаю эту твою гребенку. Ты ее берешь, когда собираешься на важное дело.
— Мам, я еще не решила, — Катя отложила расческу, посмотрела на свое отражение. Лицо было бледным, под глазами залегли тени — она почти не спала эти три дня. Три дня из семи, которые дал ей Волохов. — Я просто… привожу себя в порядок.
— Ты три дня не выходила из дома, — Ольга Петровна прошла в комнату, села на край кровати. — Ты не ела, не спала, только смотрела в стену. А сегодня встала, вымыла голову, надела свою хорошую кофту. Значит, решила.
— Я решила поговорить с ним еще раз, — Катя повернулась к матери, и в глазах ее была та самая решимость, которая всегда пугала Ольгу Петровну, потому что она знала: если Катя что-то задумала, остановить ее невозможно. — Я хочу понять. Понять, что он за человек. Что он от меня хочет. И что я получу взамен.
— Получишь? — мать усмехнулась, и в этой усмешке была горечь многолетних обид. — Ты получишь его деньги, его дом, его фамилию, если повезет. А взамен отдашь свою свободу. Свою душу.
— А что мне моя свобода дала? — Катя встала, подошла к окну. За стеклом был все тот же двор, те же качели, та же серая панелька напротив. — Свобода от Андрея? Я была свободна, когда работала на двух работах, пока он играл в карты? Я была свободна, когда платила за его долги, когда просила у тебя денег, чтобы купить хлеб?
— Это не свобода, Катя, — мать подошла, встала рядом. — Это несвобода. Но и там, у него, ты тоже не будешь свободна.
— А где она есть, эта свобода? — Катя повернулась к матери, и в глазах ее стояли слезы. — Скажи мне, мам. Ты была свободна? С папой? Без папы? Когда ты работала в цехе по шестнадцать часов? Когда ты вытягивала меня, одна, без мужика, без денег, без помощи?
— Я была свободна, потому что сама решала, — Ольга Петровна выпрямилась, и в ее маленькой, сухонькой фигурке вдруг проступило что-то величественное, почти царственное. — Я решала, как жить, что делать, куда идти. Я не спрашивала ни у кого разрешения. Я не кланялась. Я не…
— Ты не кланялась, — перебила Катя. — Ты горбилась над станком. Ты ломала спину. Ты не доедала, чтобы я доела. Ты не спала ночами, чтобы я выучилась. Это свобода, мам? Свобода умирать от усталости?
— Это моя свобода, — твердо сказала Ольга Петровна. — Я выбрала ее сама. И я не променяю ее ни на какие дворцы.
— А я, может быть, променяю, — Катя посмотрела на мать, и в этом взгляде было что-то новое, чего Ольга Петровна раньше не видела — не детское упрямство, не юношеский максимализм, а что-то взрослое, тяжелое, как камень. — Я устала быть сильной. Я устала бороться. Я хочу, чтобы кто-то взял мою жизнь в свои руки и сказал: «Не бойся, я всё решу».
— И ты доверишься человеку, который купил тебя в карты? — Мать покачала головой. — Который смотрит на тебя, как на вещь?
— Он смотрит на меня не как на вещь, — Катя покачала головой. — Я это чувствую. Он смотрит… как на что-то, что ему нужно. Как на… как на лекарство, может быть. Или как на спасение.
— Ох, дочка, — Ольга Петровна вздохнула, опустилась на кровать, и вдруг показалась старой, очень старой, измученной жизнью. — Ты влюбилась в него? В этого Волохова?
— Нет, — Катя села рядом, взяла мать за руку. — Я не влюблена. Я… я хочу попробовать. Понять. Если получится — хорошо. Если нет — я уйду.
— А если он не отпустит? — мать сжала ее руку, и пальцы у нее были холодные, как лед. — Если он скажет: «Ты моя, я заплатил, и ты будешь со мной, пока я не скажу»?
— Тогда я приду к тебе, — Катя обняла мать, прижалась к ее плечу, и они сидели так, две женщины, две судьбы, и за окном уже темнело, и в комнате становилось все темнее, но ни одна не вставала, чтобы зажечь свет.
— Позвони ему, — сказала наконец Ольга Петровна. — Позвони и скажи, что готова встретиться. Но не одна. Я пойду с тобой.
— Мам…
— Я сказала, — мать поднялась, и голос ее прозвучал так, что Катя поняла: спорить бесполезно. — Я пойду с тобой. Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу понять, что он за человек. И если он хоть слово скажет против — мы развернемся и уйдем.
Катя достала телефон, нашла номер Волохова. Палец замер над кнопкой. Она посмотрела на мать, та кивнула. Катя нажала вызов.
— Слушаю, — голос Волохова прозвучал спокойно, будто он ждал этого звонка.
— Дмитрий Сергеевич, это Катя, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Я хотела бы встретиться. Поговорить.
— Я рад, — в голосе послышалась легкая усмешка. — Когда?
— Завтра, — Катя посмотрела на мать. — В одиннадцать. Я приду с мамой.
Пауза. Волохов молчал несколько секунд, и Катя почувствовала, как колотится сердце.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я пришлю машину. Или вы сами?
— Сами, — отрезала Катя. — Мы не вещи, чтобы нас возили.
— Как скажете, — он продиктовал адрес, и Катя записала его на клочке бумаги, который держала в дрожащей руке. — Жду завтра. До свидания.
— До свидания, — Катя положила трубку, и только сейчас поняла, что все это время не дышала. Она глубоко вздохнула, посмотрела на мать. — Завтра. В одиннадцать.
— Завтра так завтра, — Ольга Петровна кивнула, и в глазах ее был страх, и гордость, и что-то еще, что Катя не могла разобрать. — А сейчас ложись спать. Завтра нужны свежие силы.
Они легли в одной постели, как в детстве, когда Катя боялась темноты и просилась к матери. Ольга Петровна обняла дочь, погладила по голове, и Катя чувствовала, как мать дрожит, хотя в комнате было тепло.
— Мам, — прошептала Катя в темноте. — А ты не боишься?
— Боюсь, — честно ответила Ольга Петровна. — Очень боюсь. Но ты моя дочь. И я буду с тобой, что бы ни случилось.
Они замолчали, и за окном шумел город, и где-то лаяла собака, и где-то играла музыка, и Катя думала о том, что завтра, возможно, начнется новая жизнь. Или закончится старая. И она не знала, что хуже.
Утром они встали рано. Катя долго выбирала, что надеть, и в конце концов остановилась на темно-синем платье, которое купила три года назад на распродаже и ни разу не надела. Ольга Петровна надела свое лучшее пальто, черное, с каракулевым воротником, которое берегла для особых случаев.
— Ты словно на похороны собралась, — сказала Катя, глядя на мать.
— Может, так и есть, — ответила та, поправляя воротник. — Может, мы идем хоронить твою свободу.
— Мам, не надо, — Катя взяла ее за руку. — Пожалуйста. Если мы идем — идем с открытым сердцем. Без предубеждений.
— Легко тебе говорить, — буркнула Ольга Петровна, но замолчала.
Они вышли из дома, и солнце светило ярко, по-весеннему, и на деревьях набухали почки, и воздух пах чем-то свежим, новым, обещающим.
Дом Волохова стоял в центре города, за высоким забором, и Катя, увидев его, поняла, что никогда не была здесь, хотя проходила мимо сотни раз. Это был старый особняк, перестроенный, с колоннами, с коваными воротами, с машиной у подъезда.
— Богато, — сказала Ольга Петровна, и в голосе ее прозвучало что-то похожее на уважение.
— Богато, — согласилась Катя, и сердце ее забилось быстрее.
Они подошли к воротам, и Катя нажала кнопку домофона. Тишина. Потом щелчок, и голос — не Волохова, чужой, вежливый:
— Слушаю вас.
— Катя и Ольга Петровна, к Дмитрию Сергеевичу, — сказала Катя, и голос ее прозвучал громко, почти вызывающе.
— Проходите, — ворота открылись, и они вошли во двор, где росли старые липы и стоял фонтан, еще не включенный, пустой, выложенный мозаикой.
Дверь открыл мужчина в строгом костюме, не охранник, скорее дворецкий, и провел их в дом. Катя шла по мраморному полу, мимо старинной мебели, картин в тяжелых рамах, и чувствовала себя Золушкой, которая попала на бал. Ольга Петровна шла рядом, и лицо ее было напряжено, но она не оглядывалась по сторонам, глядя прямо перед собой.
— Проходите, — дворецкий открыл дверь в гостиную, и Катя увидела Волохова.
Он стоял у камина, в котором горел огонь, хотя на улице было тепло. На нем был темный костюм, белая рубашка, и он был гладко выбрит, и Катя заметила, что волосы его аккуратно уложены, и что он, кажется, волнуется — так же, как и она.
— Здравствуйте, — сказал он, делая шаг навстречу. — Проходите, садитесь. Кофе? Чай?
— Здравствуйте, — Катя села на диван, и Ольга Петровна села рядом, держась прямо, как на допросе. — Спасибо, мы не голодны.
— Как скажете, — Волохов сел напротив, и в глазах его мелькнула усмешка. — Я рад, что вы пришли. Обе.
— Я пришла посмотреть на человека, который купил мою дочь, — сказала Ольга Петровна, и голос ее прозвучал резко, как удар хлыста. — Вы не против?
— Я не покупал вашу дочь, — Волохов посмотрел на нее, и Катя увидела, что он не отводит взгляда, не прячется, не оправдывается. — Я принял ставку вашего зятя. Это разные вещи.
— Разные? — Ольга Петровна усмехнулась. — А результат? Результат один. Вы считаете, что Катя Вам должна. Что она Ваша.
— Я считаю, что Катя — взрослый человек, — Волохов перевел взгляд на Катю, и в глазах его было что-то теплое, почти нежное. — И она сама решает свою судьбу. Я не требую. Я предлагаю.
— Что вы предлагаете? — спросила Ольга Петровна, и в голосе ее было столько вызова, что Катя невольно сжала ее руку.
— Я предлагаю Кате переехать ко мне, — сказал Волохов, и голос его был спокоен, будто он говорил о погоде. — Я предлагаю ей свою защиту, свои деньги, свой дом. Я предлагаю ей учиться, если она захочет, работать, если захочет, или не работать, если захочет. Я предлагаю ей быть рядом со мной.
— В качестве кого? — Ольга Петровна подалась вперед. — Любовницы? Содержанки? Или вы намерены жениться?
— Я готов жениться, — Волохов посмотрел на Катю, и в глазах его была такая серьезность, что у нее перехватило дыхание. — Если Катя согласится. Я не молод, я не красив, я не умею говорить красивых слов. Но я умею заботиться. Я умею защищать. Я умею быть верным.
— Верным? — Ольга Петровна усмехнулась. — А слухи? Я слышала, у Вас были женщины. Много.
— Были, — Волохов кивнул, не отводя взгляда. — Я не святой. Но я не был женат ни разу после смерти жены. И я никогда не изменял, пока был в браке.
— А сейчас? — Спросила Ольга Петровна. — Если Катя станет вашей женой, Вы будете ей верны?
— Да, — сказал Волохов, и в этом «да» было столько веса, что Катя поверила. Не разумом — сердцем.
Ольга Петровна замолчала, глядя на него, и Катя видела, как в глазах матери борется недоверие и что-то похожее на надежду.
— Мам, — Катя повернулась к матери. — Можно я сама? Пожалуйста.
Ольга Петровна посмотрела на дочь, на Волохова, вздохнула, поднялась.
— Я подожду в машине, — сказала она. — Если что — я рядом.
Она вышла, и дверь за ней закрылась. Катя и Волохов остались одни. Тишина повисла в комнате, тяжелая, как свинец.
— Ваша мама — сильная женщина, — сказал Волохов, нарушая молчание.
— Она боится, — Катя посмотрела на него. — Боится, что вы меня обидите.
— Я не обижу, — он покачал головой. — Я не умею обижать. Я умею только покупать и продавать. Но я хочу научиться другому.
— Чему? — Спросила Катя, и в голосе ее прозвучало любопытство.
— Любить, — сказал он, и это слово прозвучало так неожиданно, так странно в его устах, что Катя невольно рассмеялась.
— Вы? — Она покачала головой. — Вы, который купил жену в карты, хотите научиться любить?
— Я не покупал, — он поморщился, как от боли. — Я… я увидел вас на корпоративе. Вы разливали чай, и у вас были такие глаза… такие уставшие, такие грустные, и в то же время такие… живые. Я понял, что хочу вас. Хочу, чтобы вы смотрели на меня. Только на меня.
— И Вы решили, что лучший способ — купить? — Катя встала, подошла к окну. За стеклом был сад, еще голый, без листьев, но уже чувствовалось, что скоро он расцветет. — Вы не могли просто подойти? Познакомиться? Пригласить на свидание?
— А Вы бы пришли? — Он тоже встал, подошел к ней, и Катя почувствовала его запах — дорогой одеколон, табак, что-то еще, мужское, сильное. — Вы бы пришли на свидание к человеку, который старше Вас на пятнадцать лет, который владеет заводом, где вы работаете? Вы бы пришли, не побоялись?
— Я ничего не боюсь, — сказала Катя, поворачиваясь к нему. — Я боялась только одного — что моя жизнь пройдет зря. Что я так и останусь женой игрока, который проигрывает всё, что у него есть. А потом… потом я поняла, что боюсь не этого. Я боюсь, что у меня не хватит смелости изменить свою жизнь.
— И Вы измените? — Он посмотрел на нее, и в глазах его было что-то похожее на мольбу.
— Я думаю, — она подошла к дивану, села. — Я думаю три дня. И я еще не решила.
— Что Вас останавливает? — он сел напротив, и Катя заметила, что он не пытается к ней прикоснуться, не давит, не торопит. Это было странно — такой сильный, такой властный человек, а сидит перед ней, как проситель.
— Многое, — она вздохнула. — Вы сказали, что я смотрю на вас как равная. А будет ли так, когда я перееду к вам? Или я стану Вашей вещью, Вашей игрушкой, Вашей… собственностью?
— Вы не будете вещью, — он покачал головой. — Я не умею обращаться с вещами. Я умею обращаться с людьми. Я директор завода, Катя. Я каждый день имею дело с людьми. Я знаю, что человек — это не станок. Его нельзя купить. Его можно только… заинтересовать.
— И Вы меня заинтересовали? — она усмехнулась.
— Надеюсь, — он улыбнулся, и в этой улыбке вдруг пропала вся его жесткость, вся властность, и остался просто мужчина, немолодой, уставший, одинокий. — Я предлагаю Вам не долг. Не обязанности. Я предлагаю Вам шанс. Шанс на другую жизнь.
— А если я не оправдаю Ваших надежд? — Спросила Катя. — Если я окажусь скучной, глупой, неинтересной? Если я не смогу быть той, кого вы хотите?
— Я хочу, чтобы Вы были собой, — он сказал это просто, без пафоса, и Катя вдруг поверила. — Я не хочу Вас менять. Я хочу, чтобы Вы были рядом. Дышали. Смеялись. Злились. Спорили. Я хочу чувствовать, что я живу, Катя. А не просто существую.
Она смотрела на него, и в голове ее крутились тысячи мыслей. Она думала об Андрее, о том, как они начинали, как верили, как мечтали. Она думала о матери, о ее словах про свободу. Она думала о себе — о том, чего она хочет на самом деле.
— Я согласна, — сказала она, и эти слова вырвались сами собой, неожиданно для нее самой. — Я согласна попробовать.
Волохов посмотрел на нее, и в глазах его вспыхнуло что-то — радость, удивление, облегчение.
— Вы не пожалеете, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.
— Я не прошу счастья, — Катя покачала головой. — Я прошу уважения. И свободы. Свободы быть собой.
— Будет, — он кивнул. — Всё будет.
Она встала, и он встал тоже. Они стояли друг напротив друга, и Катя чувствовала, как между ними натягивается какая-то нить, тонкая, но прочная.
— Я пойду, — сказала она. — Мама ждет.
— Я провожу, — он открыл дверь, и они вышли в коридор. Ольга Петровна стояла у входа, и лицо ее было напряжено.
— Ну? — Спросила она, глядя на дочь.
— Я согласилась, — сказала Катя, и в голосе ее не было радости, только спокойствие. — Я попробую.
Ольга Петровна посмотрела на Волохова, и он выдержал ее взгляд, не отводя глаз.
— Если вы обидите мою дочь, — сказала она, и голос ее прозвучал тихо, но в этой тишине было столько силы, что Катя невольно вздрогнула, — я найду способ вас уничтожить. У меня нет денег, нет связей, нет власти. Но у меня есть руки. И я умею ждать.
— Я не обижу, — Волохов кивнул, и Катя увидела, что он принял эти слова всерьез. — Я понимаю.
Они вышли на улицу, и солнце светило ярко, и птицы пели, и Катя вдруг почувствовала, что мир стал другим. Не лучше, не хуже — другим.
— Ты уверена? — спросила Ольга Петровна, когда они отошли от дома.
— Нет, — честно сказала Катя. — Но я хочу попробовать. Если не сейчас, то когда? Я не хочу ждать еще десять лет, чтобы понять, что моя жизнь прошла мимо.
— А если он… — Мать замолчала, подбирая слова.
— Если он окажется не тем, за кого себя выдает, я уйду, — Катя посмотрела на мать. — Я не боюсь начинать сначала. Я уже начинала. С Андреем. С тобой. Сама. Я справлюсь.
— Справишься, — Ольга Петровна вздохнула. — Ты всегда справлялась.
Они сели в автобус, и Катя смотрела в окно, на город, который казался ей чужим, незнакомым, хотя она прожила в нем всю жизнь. И думала о том, что через неделю она переедет в этот дом, за эти ворота, и начнется новая жизнь. Или не начнется. Время покажет.
Первые дни в доме Волохова были странными. Катя чувствовала себя гостьей, которая пришла в чужой дом и боится дышать. Она ходила по комнатам, трогала вещи, смотрела на картины, и всё казалось ей ненастоящим, декорацией к фильму, который она смотрит со стороны.
— Вам нравится? — Спросил Волохов за завтраком. Он сидел во главе стола, и Катя сидела напротив, и между ними было пустое пространство, которое никак не могло заполниться.
— Да, — сказала Катя, откусывая кусочек булочки. — Очень красиво.
— Но вам не по себе, — он отложил вилку. — Я вижу. Вы напряжены.
— Я привыкаю, — она пожала плечами. — Всё новое. Дом, обстановка, Вы…
— Я, — он усмехнулся. — Я, наверное, самый странный предмет в этом доме.
— Вы не странный, — Катя посмотрела на него. — Вы… другой. Не такой, как я думала.
— А каким Вы меня думали? — Он подался вперед, и в глазах его было любопытство.
— Злым, — честно сказала Катя. — Жестоким. Таким, который купил женщину в карты и теперь будет пользоваться ей, как вещью.
— А я? — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти трогательное.
— А Вы… Вы сидите напротив и спрашиваете, нравится ли мне ваш дом, — она тоже улыбнулась. — Вы не такой.
— Я хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома, — он взял чашку с кофе, отпил. — Я не знаю, как это сделать. Я никогда никого не приводил в этот дом. После смерти жены.
— А женщины? — спросила Катя, и сразу пожалела, потому что вопрос прозвучал ревниво.
— Женщины были, — он не отвел взгляда. — Но они не жили здесь. Я приезжал к ним. Или мы встречались в ресторанах. Этот дом… это мое личное пространство. Сюда я никого не пускал.
— А меня пустили, — Катя опустила глаза. — Почему?
— Потому что Вы другая, — он поставил чашку. — Вы не просите. Вы не льстите. Вы не пытаетесь мне понравиться. Вы просто… есть. И я чувствую себя с Вами… живым.
Она подняла глаза, и их взгляды встретились. В его глазах было что-то такое, от чего у нее защемило сердце. Не любовь — она не знала, что это такое. Но что-то похожее на надежду. На обещание.
— Я хочу работать, — сказала Катя, чтобы перевести разговор в другое русло. — Я не могу сидеть сложа руки.
— Хорошо, — он кивнул. — Я найду вам место на заводе. Не в цехе. В офисе.
— Я хочу в цех, — Катя вскинула подбородок. — Я не боюсь работы. Я не белоручка.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Но я хочу, чтобы Вы были рядом. Чтобы я мог видеть Вас. Хотя бы иногда.
— Это Ваш способ меня контролировать? — Она прищурилась.
— Это мой способ быть счастливым, — он сказал это так просто, что Катя не нашлась, что ответить.
Она устроилась в отдел кадров завода. Работа была скучная, бумажная, но Катя делала ее старательно, потому что привыкла работать хорошо. Волохов заходил в отдел каждый день, и все это видели, и шептались за спиной, и Катя чувствовала эти взгляды, но старалась не обращать внимания.
— Вы не против? — Спросил он однажды, когда они сидели в его кабинете после работы. — Что все знают?
— Я привыкла, — она пожала плечами. — Люди всегда шепчутся. Когда мы с Андреем начинали, тоже шептались. Говорили, что он неудачник, что я зря за него вышла. Они были правы.
— А сейчас? — Он посмотрел на нее. — Они говорят, что Вы удачно устроились. Что Вы продались.
— Я знаю, — Катя усмехнулась. — Мне всё равно. Я делаю то, что считаю нужным.
— И что Вы считаете нужным? — Он подошел к ней, и Катя почувствовала его запах, и сердце ее забилось быстрее.
— Я считаю нужным быть честной с собой, — она подняла на него глаза. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что сейчас я здесь. И я хочу попробовать построить что-то новое. С Вами.
— А если не получится? — Он взял ее за руку, и она не отдернула.
— Если не получится, я уйду, — она сжала его пальцы. — Но я буду знать, что я пыталась. Что я не просто сдалась.
— Ты сильная, — он сказал это с восхищением. — Сильнее меня.
— Нет, — она покачала головой. — Я просто… я не боюсь ошибаться. Я боюсь не попробовать.
Он наклонился, и Катя почувствовала его дыхание на своей щеке. Она закрыла глаза, и в голове пронеслось: Андрей, его руки, его поцелуи, его предательство. А потом она открыла глаза и посмотрела на Волохова. И увидела в его глазах не страсть, не вожделение, а что-то другое — благодарность, удивление, надежду.
— Не торопись, — сказал он, отстраняясь. — У нас есть время.
— Спасибо, — она выдохнула, и почувствовала, как напряжение уходит.
— За что? — Он удивился.
— За то, что ты не торопишь, — она улыбнулась. — За то, что ты даешь мне время.
— Я даю тебе все, что у меня есть, — он сказал это серьезно, без тени усмешки. — Время, деньги, дом, себя. Все.
Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в один шаг, но ни один не сделал этого шага. Потому что оба знали: когда они его сделают, всё изменится. И оба боялись этого изменения.
Андрей появился через месяц. Катя возвращалась с работы, и он стоял у ворот, в старой куртке, небритый, с красными глазами.
— Катя, — позвал он, когда она вышла из проходной.
Она остановилась, и сердце ее сжалось. Не от любви — от жалости. Он выглядел таким жалким, таким потерянным, таким чужим.
— Андрей, — она подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Что ты здесь делаешь?
— Я хочу поговорить, — он шагнул к ней, и она почувствовала запах перегара. — Ты должна меня выслушать.
— Я не должна тебе ничего, — она отступила. — Ты сам всё решил, когда поставил меня на кон.
— Я ошибаюсь, — он схватил ее за руку, и пальцы его впились в кожу. — Я дурак. Я всё понял. Я завязал. Я больше не играю.
— Ты всегда так говоришь, — она высвободила руку. — Каждый раз. После каждого проигрыша. А потом начинаешь снова.
— В этот раз всё серьезно, — он упал на колени, и люди, проходящие мимо, оглядывались, но Кате было всё равно. — Катя, я люблю тебя. Я без тебя не могу. Вернись.
— Не могу, — она покачала головой. — Не хочу. Я начала новую жизнь, Андрей. И в этой жизни нет места тебе.
— Ты живешь с ним, — в голосе его появилась злоба. — С тем, кто купил тебя. Ты продалась, Катя. Ты стала его вещью.
— Я стала его женой, — сказала она, и слова эти прозвучали твердо, как приговор. — Мы расписались на прошлой неделе.
Андрей замер, глядя на нее, и в глазах его была такая боль, что Кате стало почти физически плохо. Но она не отступила.
— Ты вышла за него? — прошептал он. — За того, кто…
— За того, кто меня не продавал, — перебила она. — За того, кто дал мне шанс. За того, кто уважает меня. Чего ты никогда не делал.
— Я уважал, — он вскочил, и лицо его перекосилось. — Я любил! А он… он тебя купил!
— Ты меня продал, — Катя посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде не было ненависти, только усталость. — Не он. Ты. Помни об этом. Всегда.
Она развернулась и пошла к воротам, где стояла машина Волохова. Он сидел за рулем, и Катя знала, что он всё видел и слышал.
— Садись, — сказал он, открывая дверь.
Она села, и машина тронулась. Андрей остался стоять у ворот, маленький, жалкий, потерянный.
— Ты в порядке? — Спросил Волохов, глядя на дорогу.
— Да, — она выдохнула. — Это было тяжело. Но я справилась.
— Я горжусь тобой, — он взял ее за руку, и она не отдернула.
— Он сказал, что я продалась, — Катя усмехнулась. — Что я твоя вещь.
— А ты? — Он повернул к ней голову. — Ты так считаешь?
— Нет, — она покачала головой. — Я считаю, что я сделала выбор. И я отвечаю за него.
— Это правильно, — он сжал ее руку. — Это по-честному.
Они ехали молча, и Катя смотрела в окно, на город, который становился ее городом, и думала о том, что жизнь наладилась. Не так, как она мечтала когда-то, но наладилась.
Через полгода она поняла, что беременна. Сказала Волохову вечером, когда они сидели в гостиной, и он читал газету, а она вязала — то самое вязание, которое мать так и не закончила.
— Дмитрий, — сказала она, откладывая спицы. — Я должна тебе кое-что сказать.
— Что? — он отложил газету, и в глазах его появилось беспокойство.
— Я беременна, — она сказала это спокойно, хотя сердце колотилось, как бешеное.
Он замер. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя на нее, а потом встал, подошел, опустился на колени и взял ее за руки.
— Ты серьезно? — голос его дрожал.
— Серьезно, — она улыбнулась. — Врач сказал, всё хорошо.
Он обнял ее, прижал к себе, и Катя почувствовала, как он дрожит. Сильный, властный, несгибаемый человек — и дрожит, как мальчишка.
— Я ждал этого всю жизнь, — прошептал он. — Всю жизнь.
— Я знаю, — она погладила его по голове. — Я тоже.
Они сидели так, обнявшись, и за окном шел снег, первый снег в этом году, и Катя думала о том, что жизнь, кажется, налаживается. Что у нее будет ребенок, муж, дом. Что она, наконец, нашла свое место.
Но она не знала, что через месяц всё изменится. Что Волохов уедет в командировку, и вернется другим. Что она увидит в его глазах то, чего боялась больше всего — холод. И что однажды вечером он скажет ей слова, которые разрушат всё, что они построили.
Но это будет потом. А сейчас она сидела в его объятиях, чувствовала, как бьется его сердце, и верила, что всё будет хорошо. Потому что иначе нельзя. Потому что если не верить, то зачем всё это? Зачем этот дом, эта жизнь, этот ребенок, которого она носила под сердцем? Зачем все эти жертвы, если в конце — пустота?
Она не знала, что пустота уже ждала. Что она придет не в черном плаще, не с косой, а в дорогом костюме, с улыбкой на лице, и скажет: «Ты была хорошей игрушкой, но мне нужна другая». Или что-то в этом роде.
Но это будет потом. А сейчас она была счастлива. И этого было достаточно.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)