Степан Фёдорович Кораблёв купил два билета второго класса — восемь рублей девяносто копеек за оба. Кассир выдал картонные прямоугольники с золотым орлом, и Степан Фёдорович спрятал их во внутренний карман сюртука, к часам. Не потому что боялся потерять. Просто так делал всегда — клал важное к часам.
Часы были Катины.
Она купила их ещё до свадьбы, в семьдесят девятом, в москательной лавке на Торговой. Степан Фёдорович тогда был мальчиком-приказчиком у её отца и носил в лавку воду. Катя сказала: «Вот, Стёпа, держи. Мне они велики, а тебе самый раз». Он взял — и не знал, что с ними делать. Оставить обратно было стыдно. Продать — тем паче. Так и ходил с женскими серебряными часами на цепочке двенадцать лет, пока не женился на ней. После свадьбы Катя хотела взять часы назад, но он не дал.
Теперь они лежали в кармане рядом с двумя билетами до Москвы.
Варя шла по перрону на два шага впереди, придерживая шляпку — осенний ветер с реки бил косо, срывал листья с липы у станционного буфета. Степан Фёдорович смотрел на её спину в сером суконном пальто и думал, что не знает, как она теперь ходит. Всё лето она ходила по двору, по саду, по лавке — но как-то иначе. А сейчас — вот так, быстро, слегка наклонясь вперёд, будто торопится куда-то, куда он не приглашён.
Сколько ей? Семнадцать в июне исполнилось. Когда семнадцать — ещё не страшно. Когда осенью едешь учиться — уже.
— Папа, вагон наш — вон тот, — сказала она, не оборачиваясь.
— Вижу, — ответил он.
В купе второго класса пахло табаком и свежим деревом. Обивка диванов была коричневая, бархатная, на окне — занавеска с кистями. Варя сразу положила ридикюль на верхнюю полку, расстегнула пальто. Степан Фёдорович повесил шубу на крючок у двери — шуба была тяжёлая, осенняя ещё, не зимняя, он надел её с запасом, потому что не знал, какая погода в Москве, — и сел у окна.
Состав стоял ещё минут десять.
Степан Фёдорович смотрел на перрон. Носильщик в белом фартуке катил тележку с чьими-то сундуками. Дама в зелёном платье прощалась с провожатым — долго, не отпускала руку, потом всё-таки вошла в вагон. Провожатый стоял ещё с минуту, смотрел на окна, потом убрал руки в карманы и пошёл к выходу. Степан Фёдорович проследил за ним взглядом до самых ворот.
Его самого никто не провожал. Это было правильно.
— Ты взяла тёплые чулки? — спросил он.
— Взяла, — сказала Варя. — Папа, не беспокойся.
— Я не беспокоюсь.
— Беспокоишься.
Он не ответил.
Поезд тронулся мягко, почти незаметно — сначала стронулся перрон за окном, потом поплыли складские постройки за станцией, потом открылось поле — серое, убранное, с чёрными полосами вспаханной земли. Берёзы вдоль насыпи стояли уже голые, только кое-где держались последние листья — жёлтые, подсохшие, они дрожали на ветру и никак не могли решить.
Степан Фёдорович достал из кармана часы, посмотрел: четверть второго. До Москвы семь часов с четвертью — придут к девяти вечера. Он убрал часы обратно, к билетам, и снова стал смотреть в окно.
Через двадцать минут в их купе вошёл человек.
Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Светлая короткая бородка, пенсне в тонкой оправе, пиджак тёмно-синий, английского сукна — хороший пиджак, Степан Фёдорович в сукне разбирался. За плечами — небольшой саквояж из рыжей кожи.
— Позволите? — спросил он, кивнув на диван напротив.
— Извольте, — сказал Степан Фёдорович.
Молодой человек поставил саквояж на полку, снял пенсне, протёр стёкла замшей, надел обратно. Посмотрел в окно. Варя смотрела на него.
Степан Фёдорович это видел, хотя смотрел в другую сторону. Он всегда видел, куда смотрит Варя, — непонятно как, боковым зрением или каким-то другим чувством, которое развивается у отцов, когда дочерям исполняется семнадцать.
— В Москву? — спросила Варя.
— В Москву, — сказал молодой человек. — Вы тоже?
— Я учиться. На Высшие женские курсы поступила.
— Отлично. — Он, кажется, обрадовался. — Я сам от Технологического. Возвращаюсь из командировки.
— Вы инженер?
— Инженер путей сообщения. Мосты, главным образом.
— Мосты, — повторила Варя. — Это как — строить?
— Проектировать и строить, — сказал он. — Я здесь осматривал один железнодорожный мост через Суру. Деревянный пролёт хотят заменить металлическим. — Он наклонился чуть вперёд. — Не боитесь по деревянным мостам ездить?
— Нет, — сказала Варя. — А надо бояться?
— Не надо. — Он улыбнулся. — Но это потому, что до поры держатся. А сгнивают быстро. Металлический простоит сто лет.
— А деревянный сколько?
— Двадцать — двадцать пять, если следить.
Степан Фёдорович слушал разговор краем уха и смотрел на поле. Поле сменилось перелеском, за ним снова открылось поле — на этот раз с деревней: несколько изб, церковь с синим куполом, стог сена у плетня, одинокая лошадь в загоне.
Лошадь стояла спиной к полотну и не смотрела на поезд.
— А большой мост — трудно строить? — спросила Варя.
— Смотря что значит трудно, — сказал молодой человек. — Технически — не сложнее среднего. Но мост — он же не просто конструкция. Он меняет пространство вокруг. До него — берег и берег, и между ними вода, которая разделяет. А мост — он говорит: нет, вы теперь одно место. Понимаете?
— Понимаю, — сказала Варя.
Степан Фёдорович достал часы снова — без надобности, просто чтобы занять руки.
Четверть третьего.
Они разговаривали час.
Степан Фёдорович за этот час узнал следующее: инженера звали Павел Андреевич, фамилия — Лемешев, из Петербурга, отец — нотариус, мать — учительница музыки. Окончил Институт инженеров путей сообщения в девятом году. Работал на строительстве моста через Волгу у Симбирска, потом — в Петербурге, в проектном бюро, теперь вот ездит по командировкам. Не женат. В театр ходит редко — некогда. Читает много — технические журналы и английскую прозу. Варе объяснял что-то про растяжение металла и усадку грунта под опорами, и она слушала внимательно, чуть склонив голову набок — совсем как Катя слушала, когда ей было интересно.
Степан Фёдорович этого старался не думать.
За окном начинался дождь — мелкий, осенний, он заштриховывал поле серыми косыми линиями. Придорожные берёзы потемнели, стали почти чёрными. Деревня мелькнула и ушла — опять поле, опять перелесок, опять поле.
— Степан Фёдорович, — сказала Варя. — Павел Андреевич говорит, что в Москве теперь строят виадук над Яузой. Вы слышали?
— Не слышал, — сказал Степан Фёдорович.
— Большое сооружение будет, — сказал Лемешев. — Семьдесят метров пролёт. Откроют, вероятно, в четырнадцатом году.
— Ну и хорошо, — сказал Степан Фёдорович.
Помолчали. Лемешев достал из саквояжа книгу — большую, в чёрном переплёте, с закладкой. Открыл. Варя смотрела в окно на дождь. Степан Фёдорович тоже смотрел в окно — на другой стороне, в другой дождь.
— Папа, — сказала Варя вдруг, — ты голоден?
— Нет.
— Я взяла пирожки. Тётя Паша положила в корзинку — с капустой и с яйцом.
— Оставь до вечера.
— Давай сейчас. До вечера ещё долго.
Она достала из-под сиденья небольшую плетёную корзинку, откинула крышку. Пирожки лежали завёрнутые в полотняную тряпицу — ещё немного тёплые. Степан Фёдорович взял один с капустой, откусил. Тётя Паша делала пирожки как Катя — с тмином, чуть пересоленные. Катя говорила, что соль в тесте держит форму. Тётя Паша этого не знала — просто переняла.
— Угощайтесь, Павел Андреевич, — сказала Варя.
— Благодарю. — Лемешев закрыл книгу, взял пирожок. — Вкусно. Домашние?
— Домашние. Наша кухарка пекла.
— Хорошая кухарка.
— Двадцать два года у нас. — Варя улыбнулась. — Говорит, что нас обоих вырастила — меня и папу.
Лемешев посмотрел на Степана Фёдоровича с лёгким интересом. Степан Фёдорович жевал пирожок и смотрел в окно.
— Это она так шутит, — сказал он.
— Нет, — сказала Варя. — Не шутит.
В пять часов Лемешев пошёл в ресторанный вагон и вернулся с двумя стаканами чаю — принёс и Варе, и себе, а Степану Фёдоровичу спросил с порога: «Вам тоже принести?» Степан Фёдорович сказал: «Не надо, спасибо», — хотя хотел. Не потому что не хотел чаю. А потому что нужно было что-то не взять.
Чай из стаканов в подстаканниках — это была отдельная история. Степан Фёдорович помнил: впервые ехал с Катей поездом в восемьдесят восьмом году, на ярмарку в Нижний. Два дня в третьем классе, плохо спали, ели что взяли с собой. Катя всю дорогу смотрела в окно — она раньше не видела, как идёт Волга со стороны дороги, и это её занимало. «Стёпа, смотри — вон баржа». «Стёпа, смотри — вон монастырь». «Стёпа, смотри — облако, как корова». Облако как корова. Он смотрел.
Потом, когда лавка расширилась и деньги появились, они ездили в третьем классе уже реже. В девяносто третьем первый раз взяли второй класс — вот так же в подстаканниках, чай с лимоном, Катя держала стакан двумя руками и смеялась: «Как баре». Степан Фёдорович тогда тоже смеялся. Он часто смеялся, когда она смеялась.
В девяносто седьмом Катя умерла от воспаления лёгких. В октябре, в дождь, который шёл семнадцать дней подряд.
Варе было три года.
— Вы давно торгуете? — спросил Лемешев.
Они с Варей опять разговаривали — уже не про мосты, а про что-то другое, и Лемешев обернулся к Степану Фёдоровичу, вежливо.
— С двадцати лет, — сказал Степан Фёдорович. — Сначала приказчиком, потом своё дело.
— Чем торгуете?
— Мануфактурой. Ситец, сукно, миткаль. Поставки по уезду и в губернию.
— Большое дело?
— Среднее. — Степан Фёдорович помолчал. — Нам хватает.
Лемешев кивнул. Он спросил без высокомерия — просто так, как спрашивают о человеке, которому интересно. Степан Фёдорович это заметил и немного помягчел.
— А мосты ваши — сколько строится?
— Смотря какой. Малый — год, полтора. Через большую реку — три, четыре года.
— Долго.
— Долго, — согласился Лемешев. — Зато потом стоит сто лет. — Он улыбнулся. — Я один мост ещё студентом в расчётах участвовал — через Неву, у Петербурга. Думаю: вот я умру, а мост будет стоять. Странное чувство.
— Всё так, — сказал Степан Фёдорович.
Снаружи темнело. Дождь кончился, небо за деревьями стало лиловым — плотным, октябрьским. Фонарь на потолке купе засветился ярче.
Варя смотрела на Лемешева. Он смотрел в окно.
Степан Фёдорович смотрел на Варю.
Она была похожа на Катю в профиль — особенно когда не знала, что на неё смотрят. Та же линия лба, те же чуть приподнятые углы губ. Катя вот так же смотрела иногда на что-то невидимое — задумается и смотрит. Степан Фёдорович тогда спрашивал: «Что?» Она говорила: «Ничего, так». И это «так» могло означать всё что угодно.
Варя у него никогда ничего не спрашивала. Она была самостоятельной с пяти лет — тётя Паша говорила «строгая», соседки говорили «серьёзная не по годам». Степан Фёдорович думал, что это от него. Теперь думал, что, может, не только от него.
— Папа, — сказала Варя. — Ты чай всё-таки хочешь?
— Нет.
— Хочешь. Я схожу.
— Не надо, Варенька. Сиди.
— Пойду, — сказала она и встала. Он не стал удерживать.
Они остались с Лемешевым вдвоём.
За окном шли огни — маленькая станция, которую поезд не останавливался, — замелькали и ушли. Лемешев смотрел на дверь купе, потом перевёл взгляд на окно.
— Варвара Степановна умная, — сказал он. — Быстро схватывает.
Степан Фёдорович не ответил сразу.
— Она в мать, — сказал он.
— Мать умерла?
— Давно. — Степан Фёдорович повернул стакан на столике — пустой, с чаинками на дне. — Варя маленькой была.
— Жаль, — сказал Лемешев. Не по-казённому, а просто — как говорят, когда жаль.
— Ничего, — сказал Степан Фёдорович.
Помолчали. За окном шли лесные опушки — тёмные, неразличимые. Где-то справа угадывался горизонт, над которым ещё держалась узкая полоса света.
— Она курсы выбрала — хорошие курсы, — сказал Лемешев. — На Родионовских?
— На Родионовских.
— Знаю. У меня там приятель преподаёт — Соколов, математику. Хороший преподаватель.
Степан Фёдорович посмотрел на него.
— Вы в Москве часто бываете?
— Бываю. По делам — пять, шесть раз в год.
— Живёте в Петербурге?
— В Петербурге. — Лемешев помолчал. — Но у меня там мало что держит. Служба держит.
Степан Фёдорович убрал стакан на столик. Снаружи темнота стала совсем полной — ни огня, только угадывались деревья.
— Павел Андреевич, — сказал он.
— Слушаю.
— Вы человек приличный, это видно. — Степан Фёдорович говорил медленно, не глядя на него. — Вот что я вам скажу. Она едет учиться. Первый раз одна. Я её в Москве пристрою — там у меня есть знакомые, будет жить у порядочных людей. Но всё равно — первый раз.
— Понимаю, — сказал Лемешев.
— Ничего вы не понимаете. — Степан Фёдорович наконец посмотрел на него — внимательно, как смотрят на человека, с которым собираются говорить правду. — Она у меня одна. Жена умерла, больше никого. Вот и всё.
— Я понимаю, — повторил Лемешев. Он не обиделся.
Степан Фёдорович помолчал.
— Ладно, — сказал он.
Варя вернулась с чаем — двумя стаканами, один поставила перед отцом.
— Я же сказал — не надо.
— Пей, — сказала она.
Он взял стакан. Чай был крепкий, горячий, с лимоном — правильный поездной чай. Степан Фёдорович держал стакан двумя руками и смотрел в окно.
— Папа, ты что?
— Ничего, — сказал он. — Горячий.
Варя переглянулась с Лемешевым. Лемешев читал книгу. Или делал вид.
— Расскажите мне ещё про мосты, — сказала Варя. — Как делается опора?
— Опора? — Лемешев поднял взгляд. — Это долго объяснять.
— Мы едем до девяти. У нас время есть.
И он стал объяснять — про опоры, про сваи, про то, как закладывают основание в речное дно, как потом возводят быки — промежуточные опоры, которые принимают на себя всю тяжесть пролётов. Варя слушала. Иногда переспрашивала. Степан Фёдорович слушал тоже — не слова, а голос, — и смотрел в тёмное окно, в котором плавали отражения фонаря и их троих.
Там, в стекле, они все трое были почти одного возраста.
В восемь часов показались огни.
Их становилось всё больше — сначала редкие, потом гуще, потом сплошные. Замелькали пакгаузы, нефтяные склады, какие-то трубы. Лемешев убрал книгу в саквояж. Варя надела пальто. Степан Фёдорович встал, снял с крючка шубу, накинул на плечи.
— Подъезжаем, — сказала Варя.
— Подъезжаем, — согласился он.
Она повернулась к нему — и он увидел вдруг, что она волнуется. Пытается не показать, но видно. Руки чуть сжаты, взгляд слишком прямой — так смотрят, когда хотят выглядеть спокойно.
— Ну что, — сказала Варя.
— Ну что, — сказал он.
Он хотел сказать что-нибудь ещё. Что у Соловьёвых, куда он её везёт, большая тёплая комната, выходит на юг. Что деньги он оставил в конверте — хватит на три месяца, а там пришлёт ещё. Что если что-то случится — телеграф на Тверской, он приедет. Что тётя Паша напекла сухарей на дорогу — в отдельном мешочке, в чемодане. Что берёзы у них во дворе не опали ещё — когда уезжали, стояли в последних листьях.
Он ничего не сказал.
— Варенька, — сказал он. — Пальто застегни.
Она застегнула — все пуговицы, до верха. И не сказала «папа, я не маленькая».
На перроне Николаевского было шумно и людно — носильщики, встречающие, торговки с горячим молоком, мальчишки-газетчики. Степан Фёдорович нёс чемодан, Варя — корзинку. Лемешев вышел вместе с ними и придержал дверь.
— Ваш экипаж встречает? — спросил он Степана Фёдоровича.
— Извозчика возьмём.
— Позвольте, я найду. — Лемешев кивнул и шагнул в толпу — быстро, уверенно, как человек, который знает этот вокзал. Через три минуты вернулся: — Вон там, у выхода. Ждёт.
— Благодарю, — сказал Степан Фёдорович.
— Не за что. — Он обернулся к Варе. — Варвара Степановна, удачи вам с учёбой.
— Благодарю. — Она протянула руку — по-городскому, ладонью вниз. — Приятно было познакомиться.
— Мне тоже, — сказал он. И взял руку правильно. И отпустил.
Потом взял свой саквояж, кивнул Степану Фёдоровичу и пошёл в другую сторону — к выходу в город. Степан Фёдорович смотрел ему вслед секунды три, не больше.
— Пошли, — сказал он Варе.
Соловьёвы жили на Остоженке, в третьем этаже. Комната для Вари была угловая, с двумя окнами — одно во двор, другое на улицу. На подоконнике стоял горшок с геранью — красной, чуть поблёкшей. Варя сразу подошла к окну, посмотрела вниз на мокрую Остоженку, на жёлтый фонарь у ворот.
— Хорошо, — сказала она.
Степан Фёдорович оставил чемодан, конверт с деньгами отдал хозяйке, поговорил о том о сём — за чаем, за пирогом. Потом встал.
— Поеду. Поздно уже.
— Папа, останься до утра. — Варя поднялась тоже. — Куда ты на ночь глядя.
— Мне на завтра обратно. В десять утра поезд.
— Ну папа.
— Варенька. — Он взял её за плечи — в первый раз за весь день, наверное. — Не надо.
Она проводила его до дверей, вышла на лестницу. Он уже спустился на полпролёта, когда она сказала негромко:
— Папа.
Он остановился.
— Мама тебя очень любила, — сказала она. — Тётя Паша рассказывала.
Степан Фёдорович стоял на ступеньке и смотрел на свои руки. Снаружи, за высоким лестничным окном, шёл дождь.
— Я знаю, — сказал он.
— Ты тоже её любил.
— Знаю.
— Она бы рада была. — Голос у Вари был ровный. — Что ты меня привёз.
Степан Фёдорович не ответил.
Потом сказал:
— Иди домой. Холодно на лестнице.
Она ушла. Дверь закрылась — негромко, почти бесшумно.
Он достал часы. Половина одиннадцатого. Потом убрал обратно и стал спускаться.
На улице дождь был мелкий, октябрьский. Степан Фёдорович поднял воротник шубы и пошёл к Остоженке, где на углу стоял фонарь и должен был быть извозчик.
Извозчик был.
***
Как вам рассказ, понравился?