Забор между домами Петра Кузьмича Щербатова и Анны Семёновны Ломовой был сложен из старых досок так давно, что никто уже не помнил, кто именно его поставил. В одном месте, примерно на высоте пояса, три доски когда-то рассохлись и немного разошлись, образовав щель — достаточно широкую, чтобы просунуть руку с огурцом, но недостаточную, чтобы видеть лицо соседа. Только пальцы, только запястье, иногда край рукава.
Так они и передавали: рука выходила из щели, огурец переходил из ладони в ладонь, рука убиралась обратно. Всё это происходило молча или почти молча — «благодарствуйте», «пожалуйста», «нынче уродились». Двадцать лет.
Это лето выдалось влажным и тёплым, огурцы пёрли как сумасшедшие, и к середине июля Пётр Кузьмич стал замечать, что передаёт через забор уже по три-четыре штуки зараз. Анна Семёновна принимала молча. Потом как-то тихо сказала через доски: «Куда же мне столько». Пётр Кузьмич подумал и ответил: «И мне столько же». Постояли. Разошлись.
На следующее утро огурцы всё равно передались.
Детей у Петра Кузьмича было двое — сын Митя, служивший на железной дороге в Самаре, и дочь Глаша, замужняя, жившая в том же уездном городе на Покровской улице, в десяти минутах ходьбы. Именно Глаша приходила чаще всего, по воскресеньям, с мужем Аркадием и двумя детьми — шумными, вечно опрокидывавшими что-нибудь на кухне.
В то воскресенье, за самоваром, она сказала без всяких предисловий:
— Папа, вы бы поговорили с Анной Семёновной серьёзно.
Пётр Кузьмич поднял глаза от блюдечка.
— О чём серьёзно?
— Ну, — сказала Глаша и посмотрела на мужа, который в этот момент как раз уронил бублик и полез под стол. — Ну, вы понимаете о чём.
— Не понимаю.
— Папа. — Она произнесла это слово с особой интонацией — той, которой мать когда-то произносила его имя полностью: Пе-тя. — Вы двадцать лет соседи. Дети выросли. У неё тоже никого. Вы могли бы...
— Чаю хочешь? — спросил Пётр Кузьмич.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Хочешь чаю или нет?
Глаша замолчала. Аркадий вылез из-под стола с бубликом, отряхнул его об штаны и откусил. Дети загремели чем-то в сенях. Самовар тихо шипел.
В общем, разговор не вышел.
Но зерно упало. Или не зерно — скорее камешек, который попадает в сапог и не мешает идти, но как-то присутствует. Пётр Кузьмич в последующие дни стал замечать вещи, которых прежде не замечал, или замечал, но не думал о них.
Например: у Анны Семёновны была калитка в заборе, которой никогда никто не пользовался. Она была подперта с её стороны жердью, и жердь уже вросла в землю. Пётр Кузьмич помнил, что калитку поставил ещё прежний хозяин участка — некий мещанин Фролов, торговавший скобяным товаром, — лет тридцать назад. Фролов умер, потом умерла его жена, потом как-то оказалось, что дом купила Анна Семёновна с покойным мужем своим Степаном Денисовичем. Степан Денисович умер в девятьсот третьем, а калитка так и стояла.
Ещё он заметил, что Анна Семёновна по утрам, выходя в огород, надевала один и тот же серый платок, повязанный назад, не вперёд. И что её грядки были прямее его грядок — явно размечала по верёвке, а он всегда на глаз, и всегда немного криво.
Это его почему-то раздражало.
Нет, не раздражало. Он не мог подобрать нужного слова.
В четверг вечером, когда спала жара и над огородами стоял тот особый тихий воздух, который бывает только в провинциальных городах в июле — запах пыли, нагретого дерева и откуда-то с реки, — Пётр Кузьмич постоял у забора дольше обычного. Огурцов не было. Он просто стоял.
С той стороны тоже было тихо.
Потом Анна Семёновна сказала:
— Жарко нынче.
— Жарко, — согласился Пётр Кузьмич.
Помолчали. Это была их обычная беседа, только чуть длиннее.
— Глаша ваша приходила? — спросила Анна Семёновна.
— Приходила, в воскресенье.
— Николушка мой из Казани пишет, собирается в августе.
— Хорошо.
— Пишет, что женится.
— Вон как.
Тишина. Откуда-то с соседней улицы долетел конский цокот — извозчик ехал порожняком, неспешно. Потом затих.
— Пётр Кузьмич, — сказала Анна Семёновна.
— Да?
Пауза была долгой. Такой долгой, что Пётр Кузьмич уже почти решил, что она передумала говорить.
— Нет, ничего. Огурцы-то у вас хороши нынче?
— Хороши, — сказал он. — И у вас, должно быть.
— И у меня.
Разошлись.
Разговор «серьёзный» Пётр Кузьмич затеял в субботу. Он сам не вполне понял, как это получилось — просто вдруг взял и постучал в калитку с улицы, со стороны переулка, в половине шестого вечера. Анна Семёновна открыла, увидела его — с картузом в руках, в чистой рубахе, — и как-то сразу всё поняла про этот визит. Посторонилась молча, пропустила.
Они сели на крыльцо. Анна Семёновна принесла квасу — домашнего, хорошего. Пётр Кузьмич держал кружку двумя руками и смотрел на её огород. Грядки действительно были прямые.
— Глаша говорит, — начал он и остановился.
— Знаю, что говорит, — сказала Анна Семёновна. — Мой Николушка тоже пишет. В каждом письме. «Маменька, нехорошо вам одной». Как будто я этого сама не знаю.
— Ну, — сказал Пётр Кузьмич.
— Ну, — согласилась Анна Семёновна.
Помолчали. Этот разговор был значительно более серьёзным, чем все предыдущие разговоры через забор, и именно поэтому он шёл ровно так же. Только сидели рядом, а не по разные стороны досок.
— Вы хорошо готовите? — спросил вдруг Пётр Кузьмич.
Анна Семёновна посмотрела на него.
— Что?
— Ну, готовите. Еду. Я просто... — Он не договорил.
— Готовлю, — сказала она осторожно. — Щи, там, кашу. Пироги на праздник. А вы?
— Я — плохо. Со смерти Варвары Ивановны — плохо. То пересолю, то недосолю.
— У меня тоже пироги выходят или очень хорошо, или совсем никуда, — сказала Анна Семёновна. — Никакой середины. Уж не знаю отчего.
— Ненадёжное дело, пироги.
— Ненадёжное.
Снова тишина. Квас был холодный, из погреба, и это было хорошо — день стоял жаркий, один из тех июльских дней, когда к вечеру духота только усиливается и ждёшь грозы, а гроза не идёт.
— Ну, — сказал Пётр Кузьмич снова.
Анна Семёновна поставила кружку на ступеньку.
— Пётр Кузьмич, а вы о чём думаете, когда... ну, вот так сидите? Вечером?
Он подумал.
— Ни о чём особенном. Огород там. Крышу надо было перекрыть, да всё откладываю. Митя пишет редко. Вот это всё.
— Я тоже ни о чём особенном.
— Ну, и хорошо.
— Хорошо? — переспросила она, и в голосе её было что-то — не насмешка, но около.
— Ну... — Он помял картуз в руках. — То есть, хорошо, что не о плохом.
— А-а.
Стриж пролетел над огородом — низко, почти задевая грядки крылом. Потом ещё один, другой дорогой. Анна Семёновна проводила их взглядом.
— Слушайте, — сказала она наконец. — Я вот думаю... Дети говорят, что нам надо. Что нехорошо нам одним. Что мы давно соседи и вообще.
— Говорят, да.
— Ну, и?
— Ну, и я думаю, — сказал Пётр Кузьмич медленно, — что не знаю, о чём с вами говорить.
Анна Семёновна некоторое время молчала. Потом сказала:
— Об огурцах.
— Об огурцах я знаю.
— И я знаю.
Они посмотрели друг на друга — первый раз, пожалуй, так прямо за все двадцать лет. Нет, не первый. Но впервые по-другому.
— О чём ещё? — спросил он.
— О погоде.
— О погоде — это да.
— О детях.
— О детях.
— О крыше. Крышу вам, говорите, надо.
— Надо. Да вот. — Он махнул рукой.
Помолчали. Это было уже третье молчание, и каждое было длиннее предыдущего.
— Вот именно, — сказала Анна Семёновна. — Вот именно, Пётр Кузьмич.
— Что — вот именно?
— Ну, что. — Она чуть пожала плечом. — Что, может, так и лучше.
Пётр Кузьмич повертел картуз. Посмотрел на прямые грядки. Потом на свои — через забор их не было видно, но он их помнил.
— Наверное, — сказал он.
Обратно он шёл через калитку — ту самую, с жердью. Жердь Анна Семёновна убрала, пока он допивал квас, молча, без объяснений. Калитка скрипнула.
— Петли смазать надо, — заметил Пётр Кузьмич.
— Надо, — согласилась Анна Семёновна.
Он вышел в переулок. Калитка закрылась за ним.
Уже темнело. Над переулком висел один из тех прозрачных летних закатов, когда небо долго не хочет темнеть — светло-зелёное там, где зашло солнце, синее выше, и где-то на той границе, которую не ухватить глазом, переходит одно в другое. Пётр Кузьмич постоял немного, глядя. Потом пошёл к своей калитке.
На следующее утро, в семь часов, рука с огурцом появилась из щели.
Пётр Кузьмич взял. Огурец был крупный, тёмно-зелёный, с пупырышками, ещё холодный от ночи.
— Благодарствуйте, — сказал он.
— Пожалуйста, — сказала Анна Семёновна.
— Нынче не жарко?
— Нет пока. Может, к обеду нагреет.
— Может.
Рука убралась обратно за доски. Всё было как обычно. Пётр Кузьмич постоял ещё секунду — просто так, без всякой причины — и пошёл в дом.
В воскресенье пришла Глаша с Аркадием и детьми. За самоваром она спросила, понизив голос и выставив детей в сад:
— Ну, папа. Вы поговорили?
— Поговорили, — сказал Пётр Кузьмич.
— И?
— И — поговорили.
Глаша подождала продолжения.
— Мы поговорили, и всё, — сказал он. — Хороший был разговор.
— Но вы же ничего не решили.
Пётр Кузьмич налил себе чаю — медленно, с расстановкой.
— Это смотря что считать «решить», Глаша.
— Папа, я не понимаю.
— Знаю, — сказал он без всякого раздражения. — Ничего. Вот чаю выпей.
Аркадий взял с блюдца кусок сахару, откусил, похрустел. За окном дети гоняли кошку по саду. Было слышно, как где-то в переулке прокатила телега.
— Крышу перекрыть надо, — сказал Пётр Кузьмич, глядя в потолок. — Вон, пятно. Видишь?
— Вижу, — сказала Глаша. — Это давно.
— Давно. Всё откладываю.
— Да, — сказала Глаша, которая уже поняла, что разговор о главном кончен, хотя, собственно, так и не начался.
Самовар шипел. Огурцы лежали на столе — большие, тёмно-зелёные, с пупырышками. Пётр Кузьмич взял один, надрезал. Хрустнул.
— Хороши нынче, — сказал он.
Петли на калитке Пётр Кузьмич смазал во вторник, когда Анны Семёновны не было дома. Взял тряпку, вёдрышко со старым машинным маслом — оставалось с прежних лет, когда Митя ещё жил дома и держал велосипед. Смазал молча, аккуратно. Подвигал калитку туда-сюда — теперь ходила легко, без скрипа.
Постоял, держась за неё рукой.
Потом прикрыл и пошёл к себе.
Анна Семёновна, вернувшись с базара, обнаружила это вечером: открыла и закрыла калитку, и та не скрипнула. Она открыла и закрыла ещё раз. Потом посмотрела на петли, потрогала пальцем. Пальцы замаслились.
Она вытерла их о передник и пошла в дом.
Август пришёл жаркий, суше июля. Огурцы начали желтеть — самое время было убирать, солить на зиму. Пётр Кузьмич наловчился делать это сам после смерти жены — не бог весть как, но выходило сносно. Анна Семёновна солила, по всей видимости, лучше: он пробовал однажды, года три назад, когда она через ту же щель передала банку «попробуйте». Было хорошо.
— Нынче солить будете? — спросил он как-то в начале августа.
— Буду, — сказала Анна Семёновна. — Вы?
— Буду. Только бочонок рассохся, надо обручи поправить.
— У меня тоже рассохся. Я кадку возьму.
— Кадка хорошо.
Помолчали.
— Сколько огурцов-то у вас набралось? — спросила она.
— Не считал. Много.
— И у меня много. Засолю сама и ещё останется.
— У меня тоже останется.
Некоторая пауза.
— Пётр Кузьмич, а давайте вместе засолим.
Он не ответил сразу. Стоял, держался за верхнюю доску забора.
— То есть как — вместе? — спросил он наконец.
— Ну, — сказала Анна Семёновна. — Ну, вы принесёте ваши, я засолю все вместе. У меня рецепт хороший, с укропом и смородиновым листом. Потом поделим.
Пётр Кузьмич думал.
— А зачем нам делить?
— Ну... — Она немного помолчала. — Чтобы у каждого была своя.
— А-а, — сказал он. — Это правильно.
— Правильно.
— Хорошо. Принесу.
В субботу он принёс через калитку — теперь она открывалась беззвучно — большой таз огурцов. Анна Семёновна была в том же сером платке, повязанном назад. Её кадка уже стояла в сенях, пахло укропом и чесноком.
— Хороши, — сказала она, оглядев огурцы.
— Стараюсь.
Она стала укладывать, перемежая слои листьями смородины и хрена, укропными зонтиками. Пётр Кузьмич стоял и смотрел. Было как-то... он опять не мог подобрать слова. Просто: было.
— Чай будете? — спросила Анна Семёновна, не поднимая глаз от кадки.
— Буду, — сказал он.
Они пили чай в кухне — обычный, ничем не примечательный чай из обычных кружек, с баранками, которые Анна Семёновна купила накануне на базаре. Разговаривали об огурцах. О том, что смородиновый лист важнее дубового для хрусткости. О том, что в прошлом году пересолила, а в этом хочет поаккуратнее. О том, что погреб у Петра Кузьмича сырее, чем у неё, и огурцы лучше будет хранить здесь.
Это был самый длинный разговор за двадцать лет.
Когда он уходил, уже смеркалось. Калитка открылась бесшумно.
— В октябре отдам, — сказала Анна Семёновна с крыльца. — Как просолятся.
— Хорошо, — сказал он. — Не торопитесь.
— До свидания, Пётр Кузьмич.
— До свидания, Анна Семёновна.
Он пошёл через переулок к своей калитке. Небо над уездным городом было тёмно-синим, с первыми звёздами. Откуда-то с реки тянуло свежестью — там, верно, шёл дождь, не добравшийся сюда.
Дома было тихо. Чисто, пусто, как всегда. Самовар остыл. Пётр Кузьмич зажёг керосиновую лампу, сел к столу.
Через забор было тихо.
Он сидел и думал ни о чём особенном. Об огурцах. О том, что смородиновый лист важнее дубового. О крыше — надо всё-таки в сентябре, пока не пошли дожди.
Лампа горела ровно.
Осенью, в октябре, через щель в заборе прошла рука с банкой.
— Вот, — сказала Анна Семёновна. — Первая проба. Попробуйте, хороши ли.
Банка была тёплой — только что из подвала принесла.
— Благодарствуйте, — сказал Пётр Кузьмич.
— Попробуйте и скажите.
— Скажу.
Рука убралась. Он постоял немного у забора, держа банку двумя руками. Потом пошёл в дом.
Открыл. Взял вилку. Попробовал.
Огурцы были хороши. Крепкие, хрусткие, с укропом и смородиновым листом — в меру солёные, ни чуть больше ни чуть меньше.
Он закрыл банку и поставил на полку.
На следующее утро через щель прошла его рука.
— Хороши, — сказал Пётр Кузьмич.
— Правда? — спросила Анна Семёновна.
— Правда. Лучше моих.
— Ну, вот, — сказала она. И в голосе её было что-то — трудно сказать, что именно. Не радость и не грусть. Просто — что-то.
— Пожалуйста, — добавила она через секунду.
— Благодарствуйте, — сказал он.
Рука убралась за доски.
Над уездным городом шёл тихий октябрьский дождь — такой мелкий, что почти не слышно было, как падает. Просто всё вокруг постепенно становилось темнее и влажнее, и пахло мокрым деревом и прелым листом, и где-то далеко, за огородами, трещала телега по раскисшей дороге.
Всё было как обычно.