Осень в тот год наступила рано, но была она не такая, как прошлая.
Сентябрь выдался сухой, но не жаркий, с ясными днями и холодными ночами. Степь стояла жёлтая, выгоревшая, но кое-где, в низинах, ещё зеленела трава, и ветер гонял по ней серебристые волны ковыля. В небе тянулись на юг журавлиные клинья, и их печальный, прощальный крик разносился далеко окрест, заставляя людей поднимать головы и думать о чём-то далёком, вечном.
После того как пришла помощь от губернатора, жизнь в хуторе Ветлянском понемногу налаживалась.
Муки, крупы, немного денег — этого хватило, чтобы перебиться до зимы. Люди отъелись, повеселели, даже голоса подняли. По вечерам из изб снова слышались разговоры, смех, иногда — песни. Дети перестали плакать по ночам, бегали по улице, играли в казаки-разбойники, и воздух, ещё недавно пропитанный смертью и отчаянием, наполнился детскими голосами.
У Анисьи дела шли на лад.
Долг Захару Ильичу она отдала полностью, выкупила из заклада иконы и ложки. Правда, праздничное платье так и осталось у купчихи, у которой она его заложила, — не хватило денег выкупить. Но Анисья не жалела. Не до платьев было.
Пантелей, несмотря на лето и оттепель, всё ещё лежал на лавке, кашлял, но уже не так сильно, как зимой. Анисья поила его травяными настоями, которые приносила бабка Меланья, и он понемногу крепчал. Даже выходить начал, по двору, опираясь на палку, и сидеть на крыльце, греясь на солнце.
— Поднимется, — говорила Меланья. — К весне совсем оклемается. Главное — кормить хорошо.
А кормить было чем. Огород, который Анисья посадила весной, дал неплохой урожай. Картошка, морковь, свёкла, тыква — всего хватало, чтобы прокормиться и даже сделать запасы на зиму. Соседи помогали, кто чем мог. Кто-то муки дал, кто-то крупы, кто-то соли. Жили по-соседски, по-казачьи, по-человечески.
Только свекровь, Аграфена Ильинична, всё ещё ворчала. Но ворчала уже не так зло, больше для порядку, по привычке.
— Всё-то у тебя не так, — говорила она Анисье. — Картошка мелкая, морковка кривая. У людей вон как уродилось, а у тебя...
— И у меня уродилось, маменька, — отвечала Анисья. — Нам хватит.
— Хватит, — вздыхала старуха. — То-то и оно, что только хватит. А надо бы с запасом.
— Будет запас, — успокаивала Анисья. — До весны дотянем.
Старуха качала головой, но спорить переставала.
В октябре пришла весточка от Степана.
Письмо было короткое, всего несколько строк, но Анисья перечитывала его по десять раз на дню, и каждый раз слёзы наворачивались на глаза.
*«Нисья, родная! Жив, здоров. Работаю. Срок сократили. Говорят, через год отпустят. Жди. Скоро вернусь. Твой брат Стёпа».*
— Через год, — прошептала Анисья, прижимая письмо к груди. — Господи, через год...
Она рассказала новость Пантелею. Тот выслушал, помолчал, потом сказал:
— Дай Бог. Дай Бог, чтобы вернулся.
— Вернётся, — твёрдо сказала Анисья. — Обязательно.
Детям она тоже сказала. Ванька обрадовался, заулыбался. Петька спросил: «А он нам гостинцев привезёт?» Груня только прижалась к матери и прошептала: «Я его помню. Он добрый».
— Добрый, — кивнула Анисья. — Он самый добрый.
В тот вечер они сидели за столом, ели кашу с тыквой, и впервые за долгое время в избе было тепло и уютно.
В ноябре, перед самым Покровом, в хутор приехал Захар Ильич.
Не один — с работником, с подводой. Остановился у ворот Анисьи, постучал.
— Здравствуй, хозяюшка, — сказал он, когда Анисья вышла. — Долг твой закрыт, это я помню. Но есть у меня к тебе разговор.
— Какой разговор? — насторожилась она.
— Проходи, поговорим, — сказал он, слезая с лошади.
В избе он сел на лавку, выпил кружку воды, огляделся.
— Хорошо у вас, — сказал он. — Чисто, уютно. И дети сытые.
— Слава Богу, — ответила Анисья, не понимая, к чему он клонит.
— Я насчёт Ваньки твоего, — сказал Захар Ильич. — Помнишь, я говорил? В лавку взять хочу. В учение.
Анисья похолодела.
— Нет, — сказала она. — Не отдам.
— Ты не торопись, — усмехнулся он. — Я не просто так. Парень он смышлёный, грамотный. Научится делу, через пять лет сам хозяином станет. И вам помогать будет.
— Нет, — повторила Анисья.
— А ты спроси у него, — сказал Захар Ильич. — Может, он сам захочет.
Он поднялся, поклонился и вышел.
Анисья осталась сидеть, не в силах пошевелиться.
Вечером, когда Ванька вернулся с улицы, она позвала его.
— Сынок, — сказала она. — Захар Ильич приходил. Хочет взять тебя в учение. В лавку. В город.
Ванька посмотрел на неё.
— А ты как хочешь, мам?
— Я не хочу, — ответила она. — Но ты уже большой. Ты сам решай.
Ванька подумал долго. Потом сказал:
— А если я пойду, я смогу вам помогать? Деньги присылать?
— Сможешь, — кивнула Анисья.
— Тогда пойду, — сказал он. — Вы тут одни, отец болеет, а я мужик. Надо помогать.
Анисья обняла его и заплакала.
— Глупый ты, — прошептала она. — Глупый мой.
— Не плачь, мам, — сказал он. — Я же не насовсем. Через пять лет вернусь.
В тот вечер они долго сидели обнявшись.
А Пантелей, слышавший разговор из-за перегородки, молчал и сжимал кулаки.
Ваньку увезли через неделю.
Анисья собирала его в дорогу, как на праздник: рубаху чистую, портки новые, сапоги, которые у соседа выменяла. Положила в узелок хлеба, сала, горсть сухарей.
Пантелей, выйдя на крыльцо, обнял сына, перекрестил.
— Слушай хозяина, — сказал он. — Работай хорошо. И помни: мы тебя ждём.
— Помню, батя, — ответил Ванька.
Свекровь тоже вышла, сунула внуку в руку пятачок.
— На счастье, — сказала она. — Иди с Богом.
Анисья провожала сына до околицы. Шли молча. Ванька нёс узелок, Анисья шла рядом, держалась за его плечо.
— Ты пиши, — сказала она. — Как устроишься, сразу пиши.
— Напишу, мам, — пообещал он.
— И слушайся, — наказывала она. — Не перечь, не спорь.
— Буду слушаться.
Она обняла его, поцеловала в лоб.
— Ступай, сынок.
Он пошёл. Быстро, не оглядываясь. А Анисья стояла на дороге и смотрела, как он удаляется, становится всё меньше, пока не скрылся за курганом.
Потом повернулась и пошла домой.
Дома её ждали Петька и Груня. Петька, узнав, что брат уехал, сначала заплакал, потом затих, задумался. Груня прижималась к матери и молчала.
Анисья взяла их на руки и долго сидела, глядя в окно на пустую дорогу.
В декабре пришло первое письмо от Ваньки.
Писал он редко, но регулярно, раз в месяц. Рассказывал о городе, о лавке, о хозяине. Писал, что кормят хорошо, что научился считать и писать ещё лучше, что хозяин его хвалит.
*«Маманя, ты не волнуйся, — писал он. — Я тут при деле, даром хлеб не ем. Скоро сам начну торговать, тогда вам денег пришлю. А Петьку и Груню целуй. Скучаю. Ванька».*
Анисья перечитывала письмо каждый вечер, показывала Пантелею, свекрови, соседям. Гордилась.
— Сын у меня, — говорила она. — Растёт человек.
Пантелей улыбался, кивал. Он заметно окреп за осень, уже не кашлял, вставал, ходил по двору. Анисья надеялась, что к весне он совсем поправится.
Но в конце декабря случилось непредвиденное.
В хутор пришли казаки.
Те самые, что искали контрабандистов. На этот раз они были не одни — с ними был человек в чёрном пальто, с холодными глазами. Следователь, как потом сказали.
Они ходили по дворам, допрашивали, искали.
Дошли до Анисьи.
— Ты знала, что твой брат — контрабандист? — спросил следователь, глядя ей прямо в глаза.
— Не знала, — ответила Анисья.
— А кто возил товар? Кто помогал ему?
— Никто. Он сам.
— А ты? Ты не возила?
Анисья замерла.
— Нет, — сказала она.
Следователь посмотрел на неё долгим взглядом.
— Нам сказали, что ты тоже возила, — сказал он. — Что ты получала деньги и хлеб.
— Врут, — ответила Анисья. — Не возила.
Он поверил. Или не поверил, но отстал.
Когда они ушли, Анисья упала на лавку и долго не могла прийти в себя.
— Что теперь будет? — спросил Пантелей.
— Не знаю, — ответила она. — Молись.
В январе пришло второе письмо от Степана.
Он писал, что срок ему сократили, что скоро освободят. Писал, что будет искать Ваньку, поможет ему. Писал, что вернётся и всё у них будет хорошо.
*«Нисья, держись, — писал он. — Я скоро. Жди. Твой брат Стёпа».*
Анисья плакала, читая письмо. Плакала от радости, от надежды, от того, что всё пережитое было не напрасно.
Она ждала.
Ждала брата, ждала сына, ждала весны.
И верила, что всё будет хорошо.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :