Март в тот год пришёл поздно, но сразу — с капелью, с шумом талой воды, с запахом прелой листвы и прошлогодней травы. Снег оседал, чернел, превращался в грязное месиво, по которому ни пройти, ни проехать. Дороги раскисли, и хутор оказался отрезанным от мира на целых две недели. Люди сидели по избам, слушали, как капает с крыш, и ждали.
Весна всегда вселяла надежду. Но в тот год надежда была горькой.
Хлеба не было. В погребах пусто, закрома пусты, даже семян не осталось, чтобы засеять поле. Скот почти весь пал. У кого ещё держалась корова или лошадь, те берегли их как зеницу ока, но кормить было нечем.
У Анисьи дела обстояли хуже некуда.
Степана увезли. Куда — она не знала. Говорили, на Север, а может, в Сибирь. Срок — вечный. Она писала письма, но ответа не было. Может, не дошли, а может, он уже не мог ответить.
Пантелей всё так же лежал на лавке, кашлял, худел. Дети ходили голодные, просили есть. Свекровь, старая Аграфена Ильинична, уже не ворчала — только вздыхала и молилась.
А ещё был долг.
Захар Ильич, ростовщик из станицы, не забыл о деньгах, которые давал под залог дома. Срок подходил к концу. Проценты росли. И если не отдать — дом отберут.
— Что делать будем? — спросила Анисья у Пантелея. — Отдавать нечем. А без дома мы пропадём.
— Не знаю, — ответил он. — Может, попросить отсрочку?
— Попросишь его, — горько усмехнулась Анисья. — Он человек жёсткий. Слова не даст.
Она решила ехать в станицу сама.
Дорога была тяжёлая. Грязь по колено, лошадь еле тащилась. Анисья добралась к вечеру, вся измазанная, усталая, злая.
Захар Ильич жил в большом доме на главной улице. Увидев её, усмехнулся.
— А, должница! — сказал он. — Деньги привезла?
— Нет, — ответила Анисья. — Просить пришла. Отсрочку дайте.
— Отсрочку? — переспросил он. — На сколько?
— До осени. Хлеб вырастет, продам, отдам.
— До осени, — задумался ростовщик. — А проценты? Они тоже растут.
— Знаю, — кивнула Анисья. — Но отдать всё равно нечем. Если дом заберёте, где я с детьми жить буду?
Захар Ильич помолчал, потом сказал:
— Ладно. Даю отсрочку до Покрова. Но если не отдашь — дом мой. И дети твои — в приют.
— Детей не отдам, — твёрдо сказала Анисья.
— Тогда найди деньги, — усмехнулся он.
Она вышла, и сердце её колотилось где-то в горле.
Домой вернулась к ночи. Пантелей ждал, волновался.
— Ну что? — спросил он.
— Отсрочку дал. До Покрова.
— Слава тебе Господи, — выдохнул он.
— А если не отдадим — дом отберёт. И детей в приют.
Пантелей замолчал.
Анисья легла рядом с детьми и долго не могла уснуть.
Думала о том, что делать. Где взять деньги? Как спасти дом? Как уберечь детей?
Ответа не было.
В конце марта в хутор приехал человек.
Незнакомый, в хорошем тулупе, при лошади. Остановился у ворот Анисьи, постучал.
— Пустите переночевать, — попросил. — Заблудился в степи, замёрз.
Анисья пустила. Человек оказался торговцем из Самары, вез товар в Оренбург, да сбился с дороги.
— А у вас тут голод, я слышал, — сказал он, греясь у печки.
— Голод, — кивнула Анисья.
— У меня мука есть, — сказал он. — Продам недорого.
— Денег нет, — ответила Анисья.
— А что есть?
— Ничего.
Человек посмотрел на неё, на детей, на больного Пантелея, на старуху свекровь.
— Ладно, — сказал он. — Оставлю мешок муки. Даром. В долг не даю — себе дороже.
Анисья поклонилась ему в пояс.
— Спасибо вам, добрый человек. Век не забуду.
— Не за что, — ответил он. — Сам голод помню. Не дай Бог никому.
Утром он уехал. Анисья долго смотрела ему вслед, потом разделала муку и испекла хлеб.
В тот день дети наелись впервые за долгое время.
В апреле пришла весточка от Степана.
Письмо было короткое, написанное карандашом на клочке бумаги:
*«Нисья, живой. В Сибири. Работаю. Тяжело, но ничего. Ты не горюй. Детей береги. За дом не бойся — я вернусь, всё устрою. Твой брат Стёпа».*
Анисья перечитала письмо десять раз, прижала к груди.
— Живой, — сказала она Пантелею. — Брат мой живой.
— Слава Богу, — ответил он.
Она написала ответ. Долго писала, зачёркивая и переписывая заново. Рассказала о детях, о муже, о долге. Просила не бояться и держаться. Письмо ушло с оказией.
Ответа она не ждала. Знала, что он вернётся. Обязательно вернётся.
Май выдался тёплым, но голод не отступал.
Хлеба не было. Землю нечем было засеять. Люди ели лебеду, крапиву, кору деревьев. Дети пухли от голода, старики умирали.
Анисья работала с утра до ночи. Копала огород, сажала картошку, которую чудом раздобыла у соседей. Надеялась, что хоть что-то вырастет.
Долг рос. Захар Ильич присылал письма, напоминал о сроках. Анисья не знала, что делать.
Однажды к ней пришла бабка Меланья.
— Анисья, — сказала она. — Тяжёлое время. Но я знаю, как тебе помочь.
— Как? — спросила Анисья.
— Есть у меня один человек. Он может дать денег. Много. Чтобы долг отдать.
— А проценты?
— Процентов нет, — усмехнулась старуха. — Но условие есть.
— Какое?
— Он возьмёт твоего Ваньку в учение. В город, в лавку. Хорошо кормить будет, одевать. А через пять лет вернёт.
Анисья побледнела.
— Ваньку? Моего сына?
— Другого выхода нет, — сказала Меланья. — Сама подумай. Дом отдашь — дети на улице окажутся. А так — и дом сохранишь, и сын при деле будет.
— Не отдам, — твёрдо сказала Анисья. — Никого не отдам.
— Думай, — покачала головой старуха. — Время идёт.
Она ушла, а Анисья долго сидела на лавке, глядя в одну точку.
Ванька подошёл, прижался.
— Мам, ты чего?
— Ничего, сынок, — обняла она его. — Ничего.
Всю ночь Анисья не спала. Металась, молилась, думала. Наутро приняла решение.
Она пошла к соседям, заняла денег, сколько могли. К родне, которая жила в соседней деревне. К знакомым, у кого было что занять. Наскребла почти половину долга.
Остальное решила продать.
Продала всё, что можно было продать: старый сундук, бабкины иконы, серебряные ложки, которые передавались из поколения в поколение. Даже платье своё единственное, праздничное, отдала.
Свекровь рвала и метала.
— Ты что делаешь, иродова! — кричала она. — Всё продаёшь! Оставить нас без ничего хочешь!
— А что делать, маменька? — спросила Анисья. — Дом спасать надо.
— Дом! — плевалась старуха. — А без икон как жить? Без ложек? Без ничего?
— Как-нибудь, — ответила Анисья. — Лишь бы дети были сыты.
Старуха замолчала, но обиду затаила.
В начале лета Анисья поехала в станицу отдавать долг.
Захар Ильич пересчитал деньги, усмехнулся.
— Мало, — сказал он. — С процентами выходит больше.
— Сколько? — спросила Анисья.
Он назвал сумму. В два раза больше того, что она привезла.
— Нет у меня столько, — ответила она.
— Тогда дом мой, — сказал ростовщик. — И дети в приют.
Анисья упала на колени.
— Захар Ильич, Христа ради, дайте сроку. Я всё отдам.
— Не дам, — отрезал он. — Довольно ждал.
— А если я в работницы к вам пойду? Стирать, убирать, что скажете.
Он задумался.
— В работницы, говоришь? — протянул он. — А дети? Кто с ними будет?
— Свекровь, — ответила Анисья.
— Ладно, — сказал он. — Иди в работницы. Год отработаешь — прощу половину долга. А если два — и весь.
Анисья согласилась.
Домой вернулась разбитая, но с надеждой.
— Что сказал? — спросил Пантелей.
— В работницы иду. Год. Долг зачтут.
Пантелей вздохнул, но спорить не стал.
Так Анисья стала работать у ростовщика.
Каждый день, с утра до вечера, она стирала, убирала, носила воду, колола дрова. Руки её болели, спина ныла, но она не жаловалась.
Домой приходила поздно, валилась с ног. Дети ждали, тянулись к ней, но сил не было даже на ласку.
— Мам, — говорил Ванька, — ты бы отдохнула.
— Не могу, сынок, — отвечала она. — Надо.
Свекровь ворчала, что невестка бросила семью, что детей забросила. Но Анисья не обращала внимания. Она знала: так надо.
Прошёл месяц. Потом второй.
Лето выдалось жарким. Огород, который посадила Анисья перед уходом, дал урожай. Небогатый, но хватило, чтобы прокормиться.
Долг уменьшался.
Анисья считала дни.
В конце августа пришло письмо от Степана.
Оно было длинным, написанным на серой бумаге, с трудом разборчивым.
*«Нисья, родная моя. Жив, здоров. Работаю в лесу. Тяжело, но ничего. Слышал про долг твой, про то, что в работницы пошла. Не надо было, сестра. Не надо было себя продавать. Я вернусь, всё устрою. Держись. Детям скажи, что дядя Стёпа вернётся. Скоро. Жди».*
Анисья плакала, читая письмо.
Она ждала.
Ждала брата, ждала перемен, ждала лучшей жизни.
Осенью случилось то, чего никто не ждал.
В хутор приехал человек от губернатора. Сказал, что выделяется помощь голодающим. Хлеб, крупа, немного денег.
Люди плакали от радости.
Анисья получила свою долю. Не много, но хватило, чтобы отдать последний долг Захару Ильичу.
Она больше не работала у него.
Дома её ждали дети, муж, свекровь.
Жизнь потихоньку налаживалась.
Но впереди была долгая зима.
Анисья смотрела на степь, на жёлтую, выгоревшую траву, на низкое небо, и думала о том, что всё это было не зря.
Она выжила.
Её семья выжила.
И это было главное.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :