Январь в тот год выдался таким, что даже старики не помнили подобного.
Морозы стояли под сорок, и днём, когда солнце поднималось над степью, его лучи падали на снег, но не грели — только слепили глаза до рези. Воздух замерзал настолько, что деревья трещали в лесу, и этот треск разносился далеко окрест, пугая зверей и людей. Волки, гонимые голодом, подходили к самому хутору, выли по ночам, и их вой, тоскливый и страшный, леденил кровь. Собаки на хуторе забивались в конуры и скулили, прижимаясь к земле.
В избе у Анисьи было холодно. Дрова берегли, топили только по вечерам, и к утру в углах замерзала вода в ведрах. Дети спали на печи, укутавшись в тулупы, и даже днём не слезали — грелись. Пантелей почти не вставал с лавки, кашлял, и Анисья боялась, что он не переживёт зиму.
Степан лежал на чердаке, перевязанный, с раненой рукой. Рана воспалилась, и он метался в жару, бредил. Анисья поила его отварами трав, меняла повязки, но лучше не становилось.
— Надо доктора, — сказала свекровь. — Или помрёт.
— Где доктора взять? — спросила Анисья. — В станице лекарь есть, но не поедет он в такую даль. Да и денег нет.
— А ты съезди, — сказала старуха. — Попроси. Может, сжалится.
Анисья думала недолго. На другой день, чуть свет, она оседлала последнюю лошадь, которую чудом уберегли от падежа, и поехала в станицу.
Дорога была тяжёлая. Снег глубокий, лошадь проваливалась, шла медленно. Анисья куталась в тулуп, но холод пробирал до костей. Она мёрзла, но думала не о себе — о Степане, о его горячке, о том, что если не успеет, он умрёт.
В станице лекарь, старый еврей по фамилии Рабинович, выслушал её, покачал головой:
— Ехать не могу. Сам еле хожу. Дайте ему лекарства. — Он протянул пузырёк. — Это от жара. А рану промывайте и перевязывайте. Если не поможет — значит, не судьба.
Анисья взяла лекарство, дала лекарю последние деньги, какие были, и поехала обратно.
Домой добралась к вечеру. Степан лежал в жару, дышал тяжело, с хрипом. Анисья дала ему лекарство, промыла рану, перевязала заново.
Всю ночь она не спала, сидела рядом.
Под утро жар спал. Степан открыл глаза, посмотрел на неё.
— Живой, — прошептал он. — А я думал, всё.
— Живой, — ответила она. — Спи.
Он закрыл глаза и уснул.
Через несколько дней в хутор пришли казаки.
Не те, что были с урядником, — другие, из дальней станицы. Пятеро, вооружённых, с лицами, закрытыми башлыками. Они ходили по дворам, спрашивали про беглых, про контрабанду.
— Говорят, у вас тут товар возят, — сказал старший, коренастый мужик с седыми усами. — Правда ли?
Люди молчали. Боялись.
— Если знаете, говорите, — настаивал казак. — За укрывательство сами ответите.
Анисья стояла у калитки, и сердце её колотилось где-то в горле. Степан на чердаке. Если они найдут его — конец.
— Нет у нас никого, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сами с голоду пухнем.
Казак посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— А лошадь у тебя есть, — сказал он. — И сани. А у других вон и того нет.
— Лошадь последняя, — ответила Анисья. — Без неё пропадём.
— Ладно, — сказал казак. — Проверим.
Они вошли в избу. Оглядели углы, заглянули под лавки, под печь. Пантелей сидел на лавке, бледный, молчаливый. Дети жались к матери.
Казак подошёл к лестнице на чердак.
— Что там?
— Хлам, — ответила Анисья. — Старый.
— Поднимусь, гляну.
Он полез. Анисья стояла, не дыша. Сейчас, сейчас всё откроется...
На чердаке было тихо. Казак походил, пошуршал, потом спустился.
— Нет никого, — сказал он. — Ладно, повезло.
Они ушли.
Анисья поднялась на чердак. Степан сидел в углу, под грудой тряпья, белый от страха. Он засунул себе в рот тряпку, чтобы не кашлять.
— Услышал, — прошептал он. — Думал, всё.
— Живой, — выдохнула Анисья. — Слава тебе Господи.
Она спустилась вниз и долго не могла унять дрожь.
После этого случая стало ясно: прятаться дальше нельзя.
— Надо уходить, — сказал Степан, когда смог встать. — Здесь меня найдут.
— Куда? — спросила Анисья. — В степи замёрзнешь.
— В станицу. Там есть люди, которые спрячут.
— Какие люди?
— Не спрашивай, Нисья. Так надо.
Анисья молчала. Она знала, что он прав, но отпустить его не могла.
— Ещё немного, — сказала она. — Рана заживёт. А там...
— А там будет поздно, — перебил он. — Казаки вернутся. И тогда не только меня, но и вас найдут.
Он ушёл на следующий день. Анисья провожала его до околицы.
— Вернёшься? — спросила она.
— Вернусь, — ответил он. — Обязательно.
Он ушёл в степь, и туман скрыл его.
Анисья стояла, смотрела вслед, и сердце её разрывалось.
В феврале случилось то, чего она боялась больше всего.
В хутор приехал урядник. Снова. На этот раз не один — с казаками, с собаками. Искали беглых. Обыскали все дворы. У Анисьи нашли окровавленные бинты, которые она не успела сжечь.
— Это что? — спросил урядник.
— Раненый был, — ответила Анисья. — Муж мой. Контуженый.
— Муж твой здесь, — усмехнулся урядник. — А кровь на бинтах свежая. Не врёшь ли, казачка?
Анисья молчала.
— Где он? — спросил урядник. — Говори, пока не поздно.
— Нет его, — ответила Анисья. — Ушёл.
— Куда?
— Не знаю.
Урядник смотрел на неё долго. Потом сказал:
— За укрывательство беглого преступника — тюрьма. А детей твоих — в приют. Поняла?
Анисья побледнела.
— Не было у меня никого, — сказала она. — Бинты старые. Забыла выбросить.
— Проверим, — сказал урядник. — Если вру — пеняй на себя.
Они ушли.
Анисья стояла посреди избы, и ноги её подкашивались.
— Что теперь будет? — спросил Пантелей.
— Не знаю, — ответила она. — Молись.
Через неделю пришла весть. Степана поймали.
В станице. При попытке ограбления склада. Он был ранен, но жив. Его держат в тюрьме, ждут суда.
Анисья, узнав об этом, упала на колени перед образами.
— Господи, — шептала она. — За что? За что?
Ответа не было.
Она хотела ехать в станицу, просить, умолять, но Пантелей остановил.
— Нельзя, — сказал он. — Скажут, что ты сообщница. Тогда детей отберут.
— А что делать? — крикнула Анисья. — Бросить его?
— Не бросить, — тихо сказал Пантелей. — Но и себя губить нельзя.
Она не послушалась.
На другой день она оседлала лошадь и поехала в станицу.
В станице её никто не хотел слушать.
В тюрьму не пустили. К начальству не допустили. Сказали: приезжайте на суд.
Анисья вернулась домой разбитая.
— Не пустили, — сказала она. — Не дали.
— Я же говорил, — вздохнул Пантелей.
— Что же теперь?
— Ждать суда.
Анисья ждала. Каждый день ходила к дороге, смотрела в степь. Каждую ночь молилась.
Суд состоялся в начале марта.
Степана приговорили к каторге. На этот раз — навсегда.
Анисья была в станице, на площади, когда объявляли приговор. Она стояла в толпе, смотрела на брата, на его бледное лицо, на связанные руки, и не плакала. Слёзы кончились.
Степан увидел её, кивнул.
— Прощай, Нисья, — сказал он. — Спасибо за всё.
Его увели.
Анисья стояла, смотрела вслед.
А потом повернулась и пошла домой.
Жить дальше.
Ради детей.
Ради мужа.
Ради тех, кто остался.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :