Декабрь в тот год выдался лютым, каким его не помнили даже старики.
Морозы ударили такие, что днём солнце светило, но не грело, и на улицу выходить можно было только по самой крайней нужде. Снегу намело по самые крыши, и избы стояли в сугробах, как белые шапки. Дороги занесло, и сообщение с миром почти прекратилось. Только редкие смельчаки пробивались в станицу, да и те возвращались с пустыми руками — ни хлеба, ни муки, ни крупы. Всё, что было, разобрали по голодающим уездам.
В хуторе Ветлянском жизнь замерла.
Люди сидели по избам, грелись у печек, которые топили теперь не каждый день — берегли дрова. Говорили мало, вздыхали много. Смотрели на пустые закрома и молились. Кто Богу, кто чёрту, кто просто в пустоту.
У Анисьи дела шли всё хуже.
Хлеб, который она принесла от купца, быстро таял. Дети ели, и это было главное. Но она знала, что этого надолго не хватит. Пантелей почти не вставал с лавки, кашлял кровью, и Анисья уже не знала, чем его лечить. Свекровь, вечно брюзжащая, притихла и только вздыхала, глядя на образа.
Степан появлялся редко. Он уходил на несколько дней, возвращался измученный, голодный, но всегда с едой. Приносил муку, крупу, иногда — кусок сала или вяленого мяса. Анисья не спрашивала, где берёт. Боялась ответа.
— Ты бы не ходил, — сказала она однажды. — Спрятался бы где.
— Не могу, — ответил он. — Надо.
— Что надо?
— Помочь, — уклончиво ответил он. — Не только вам. Всем.
Он уходил снова, а Анисья смотрела ему вслед и думала о том, что брат её стал чужим. Не врагом, нет — чужим. Они говорили на разных языках, верили в разное, жили по-разному. Но он был её братом, и это никуда не девалось.
Вторая ночная поездка была хуже первой.
На этот раз дорога оказалась дальше. Подвода тряслась по замёрзшей степи, и Анисья, привязавшая себя к мешкам, чтобы не упасть, слушала, как в темноте воют волки. Или ветер. Она уже не различала.
Возница, другой, не тот, что в прошлый раз, всю дорогу молчал. Только изредка покрикивал на лошадь. Анисья пыталась заговорить, но он отмахивался:
— Молчи, баба. Не до разговоров.
Под утро они добрались до какого-то хутора. Мешки перегрузили, Анисье дали хлеба и сказали: «Иди обратно». Она пошла, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Домой добралась к вечеру, упала на лавку и уснула.
Пантелей сидел рядом, смотрел на неё. Когда она проснулась, он спросил:
— Где была?
— Работала, — ответила она, отводя глаза.
— Врёшь, — тихо сказал он. — Я знаю, где ты была.
Анисья села.
— Откуда?
— Степан сказал. Он приезжал, пока тебя не было. Сказал, чтобы я тебя берёг. Что ты теперь... вроде как на подхвате у них.
Анисья молчала.
— Зачем ты это делаешь, Нисья? — спросил Пантелей, и в голосе его была боль. — Зачем?
— Чтобы дети не умерли, — ответила она. — Чтобы ты не умер. Чтобы мы все дожили до весны.
— А душа? — спросил он. — О душе ты подумала?
— Душа, — горько усмехнулась Анисья. — Когда дети с голоду пухнут, не до души.
Они помолчали. Потом Пантелей сказал:
— Я тебя не осуждаю. Только боюсь.
— Чего?
— Что ты туда уйдёшь совсем. Что останешься там, у них. Что станешь чужой.
— Не стану, — твёрдо сказала Анисья. — Я здесь. Я с вами.
Он поверил. Или сделал вид, что поверил.
Перед Рождеством в хутор приехал урядник.
Не один, с казаками. Собрал сход, объявил, что по губернии ищут беглого каторжника. Опасный, говорит, преступник. Кто укрывает — сам пойдёт под суд. Кто видел — сообщить.
Анисья стояла в толпе и молилась, чтобы Степана в этот момент не было на хуторе. Степана не было. Он ушёл ещё три дня назад и не вернулся.
— Видели такого? — спрашивал урядник, показывая нарисованный портрет.
Люди качали головами. Никто не видел. Или никто не хотел видеть.
Урядник уехал, оставив в хуторе тяжёлый осадок. Анисья вернулась домой и долго сидела на лавке, не в силах пошевелиться.
— Теперь надо его прятать, — сказала свекровь. — Совсем прятать.
— Нечего прятать, — ответила Анисья. — Он сам прячется.
— И то хорошо, — вздохнула старуха.
Через три дня Степан вернулся.
Анисья услышала шорох на чердаке, поднялась. Он сидел в углу, грязный, заросший, но живой.
— Урядник был, — сказала она. — Тебя ищут.
— Знаю, — кивнул он. — Видел.
— И что теперь?
— Ничего, — усмехнулся он. — Не найдут.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что я не тот, кого ищут, — ответил он.
Анисья не поняла.
— Ты беглый каторжник, — сказала она. — Они беглого ищут.
— Ищут они Степана Петровича Коршунова, убийцу, — сказал он. — А меня такого нет.
— Как нет? — ахнула Анисья. — Ты же...
— Я не убивал, Нисья, — твёрдо сказал он. — Я тебе говорил. А человека, который убил, на каторге не было. Он в Сибири остался.
— Я не понимаю, — покачала она головой.
— И не надо, — сказал он. — Главное, что я теперь не Степан Коршунов. Я другой человек. У меня другие документы, другая фамилия. И тот, кого ищут, давно умер.
Анисья смотрела на него и не верила своим ушам.
— Как же ты...
— На каторге люди умирают, — сказал он. — А иногда — и не умирают. Бывает, что вместо одного умирает другой. А первый получает его имя и его свободу.
— Это грех, — прошептала Анисья.
— Может, и грех, — кивнул он. — Но я жив. И я могу помочь вам. А если бы я был мёртв, кто бы вам помог?
Анисья молчала. Она не знала, что думать. Не знала, как жить с этой правдой.
После того разговора прошло несколько дней.
Степан стал появляться чаще. Он уже не прятался на чердаке, спускался вниз, сидел с семьёй за столом. Дети привыкли к нему, звали дядей Стёпой. Свекровь ворчала, но меньше обычного. Пантелей молчал, но не прогонял.
Анисья продолжала ездить по ночам. Теперь уже регулярно, раз в неделю. Привозила хлеб, крупу, иногда — мясо. Семья ела досыта. Впервые за долгое время дети перестали просить есть. Груня даже поправилась немного.
Но цена была высока.
— Ещё одна поездка, — сказал Григорий Иванович, когда она в очередной раз пришла за задатком. — Только в этот раз товар другой.
— Какой? — спросила Анисья.
— Не твоего ума, — отрезал купец. — Повезут другие. Тебе только присмотреть.
— Зачем я?
— Ты баба, — усмехнулся он. — Меньше подозрений.
Анисья согласилась.
В ту ночь они везли не муку.
Мешки были тяжёлые, другие. Анисья не спрашивала, что в них, но чувствовала — что-то неладное. Возница молчал, как рыба. Лошади шли тяжело, увязая в снегу.
На полпути их остановили.
— Стой! — раздалось из темноты. — Кто едет?
Анисья похолодела. Возница натянул поводья.
— Свои, — сказал он хрипло. — Товар везём.
— Какой товар?
— Для Григория Ивановича.
Свет фонаря скользнул по подводе, по мешкам, по Анисье.
— А это кто?
— Помощница, — ответил возница. — Баба местная.
— Баба, — усмехнулись из темноты. — Ладно, проезжайте.
Подвода тронулась. Анисья дрожала, но не от холода.
— Кто это был? — спросила она.
— Добрые люди, — ответил возница. — Не бойся.
Они добрались до места. Мешки перегрузили, Анисье дали хлеба и сказали: «Иди обратно».
Она шла и думала: «Что же я делаю? Что же я делаю?»
Дома её ждал Степан.
Он сидел за столом, мрачный, сосредоточенный. Увидев её, поднялся.
— Где была? — спросил он.
— Работала, — ответила Анисья.
— Знаю, — сказал он. — Я был там. Видел.
— Где? — испугалась она.
— На дороге. Это я тебя остановил.
Анисья ахнула.
— Ты? Это был ты?
— Я, — кивнул он. — Я теперь с ними. С теми, кто берёт.
— Что значит — берёт? — не поняла она.
— Товар, который вы везёте, — он не для купца, — сказал Степан. — Он для нас. Для тех, кто голодает. Мы забираем его и раздаём людям.
Анисья села на лавку. Ноги её не держали.
— Ты... вы... грабите?
— Не грабим, — твёрдо сказал Степан. — Берём то, что принадлежит народу. Купцы, они богатеют на голоде. Скупают хлеб, держат его, ждут, пока цены взлетят. А люди умирают. Мы это прекращаем.
— Это грабёж, — повторила Анисья.
— Это справедливость, — ответил Степан.
Они смотрели друг на друга, и между ними была пропасть. Пропасть из разных правд, из разных жизней.
— Что же мне теперь делать? — спросила Анисья.
— Продолжай, — сказал Степан. — Но теперь ты будешь знать, для кого работаешь.
— А если поймают?
— Не поймают, — усмехнулся он. — Мы знаем, что делаем.
Он ушёл на чердак, оставив Анисью в смятении.
Она сидела у окна, смотрела на звёзды и думала.
Думала о том, что правда бывает разная. И что иногда правда одного — ложь для другого.
В январе в хутор пришла весть о том, что в соседней станице поймали контрабандистов. Их судили, приговорили к каторге. Анисья слышала это и холодела.
— Ты бы перестала, — сказал Пантелей. — Видишь, что делается.
— Не могу, — ответила она. — Детей кормить надо.
— А если поймают? Что тогда с детьми будет?
Анисья молчала. Она знала ответ: дети останутся сиротами.
— Ещё немного, — сказала она. — Весна скоро. А там...
— А там что? — спросил Пантелей. — Весной хлеб не вырастет. Посеять нечего. А если и вырастет — когда ещё.
— Будем надеяться, — ответила Анисья.
Надежда — это всё, что у них осталось.
Степан приходил всё реже. Он был занят своими делами. Иногда приносил еду, иногда деньги. Но Анисья знала, что цена этому — риск.
Однажды ночью она услышала выстрелы. Много выстрелов, в степи. Потом всё стихло.
Утром к ней пришёл Степан. Бледный, с перевязанной рукой.
— Что случилось? — ахнула Анисья.
— Ничего, — сказал он. — Царапина.
— Кто стрелял?
— Казаки. Наших накрыли.
— Кто?
— Не важно. Я живой.
— А другие?
Степан молчал.
Анисья поняла.
— Тебе надо уходить, — сказала она. — Прятаться.
— Некуда, — ответил он. — Везде ищут.
— А на чердак?
— На чердаке найдут. Рано или поздно.
Они сидели молча, и каждый думал о своём.
А за окном выла метель, и снег заносил следы, и жизнь продолжалась.
Такая, какая есть.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :