Ночь после возвращения из станицы Анисья не спала.
Она лежала на лавке за перегородкой, смотрела в потолок, по которому плясали отсветы лампадки, и думала. Думала о том, что сказал купец Григорий Иванович. О том, что сказал Степан. О том, что сказал Пантелей. И всё время перед глазами стояли дети — худые, бледные, с прозрачными от голода глазами, с выпирающими ключицами, с тонкими, как прутики, руками. Ванька, который ещё недавно был крепким парнем, теперь еле таскал воду из колодца. Петька, вечно шумный и весёлый, стал тихим, задумчивым, играл в уголке с деревянными чурбачками и не шалил. А Груня... Груня перестала просить есть. Она просто смотрела на мать большими, ничего не понимающими глазами и ждала. Ждала, когда мать даст хоть кусочек.
«Что я выбираю? — спрашивала себя Анисья. — Душу? Или жизнь детей?»
Ответа не было. Не могло быть.
Где-то за перегородкой возился Пантелей. Он не спал тоже. Слышно было, как он тяжело вздыхает, как переворачивается с боку на бок, как кашляет — глухо, надрывно, по-стариковски. Контузия давала о себе знать, и с каждым месяцем ему становилось всё хуже. Он уже не мог работать в поле, не мог колоть дрова, даже по двору ходил с трудом, опираясь на палку. Всё хозяйство держалось на Анисье и на Ваньке, который в свои двенадцать лет был почти взрослым мужиком.
— Пантелей, — позвала она тихо. — Ты не спишь?
— Не спится, — ответил он. Голос его был хриплым, с одышкой.
Она подошла, села рядом. В темноте не видела его лица, но чувствовала его тепло, его дыхание, его боль. Он был рядом, но между ними будто выросла стена. Стена из голода, из страха, из безнадёжности.
— Я ходила в станицу, — сказала она. — К одному человеку.
— К кому? — спросил он, и в голосе его послышалось напряжение.
— К купцу. Он предлагает работу.
— Какую работу?
Анисья помолчала. Сказать правду или соврать? Если скажет правду, он будет против. Если соврёт — обман будет лежать между ними, как камень. А она и так уже столько наврала за эти дни — про Степана, про муку, про задаток. Ещё одна ложь, ещё одна.
— Ночную, — ответила она уклончиво. — Товар возить.
— Товар? — Пантелей сел на лавке, и она услышала, как скрипнули половицы под его тяжестью. — Какой товар? Легальный?
— А это важно? — спросила она.
— Важно, — твёрдо сказал он. — Мы казаки. Мы закон чтим. Нас деды учили: живи по правде, по совести. А что это за правда — по ночам с контрабандистами шляться?
Анисья горько усмехнулась.
— Закон, — повторила она. — А закон о том, чтобы дети с голоду умирали, есть? Есть такой закон? Когда я смотрю на Груню, когда она не плачет, а просто лежит и смотрит в потолок, я думаю: а где Бог? Где Он? Где Его закон?
Пантелей замолчал. Он не мог ей ответить.
— Я не знаю, что делать, — сказала Анисья. — Я только знаю, что если мы не найдём хлеба, то до весны не дотянем. Ванька уже еле ходит, Груня плачет по ночам. А у тебя... у тебя силы совсем нет. Ты сам еле держишься.
— Я мужик, — сказал Пантелей глухо. — Я должен кормить семью.
— Чем? — спросила Анисья, и в голосе её прозвучало отчаяние. — Чем ты нас накормишь? У нас нет ничего. Совсем ничего. Корову съели, куры передохли, в погребе пусто, на чердаке солома. Чем? Скажи мне, чем?
Она заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, падали на руки, на пол, на тулуп, которым она укрывалась. Пантелей обнял её, прижал к себе. Руки у него были слабые, дрожащие, но он держал её крепко.
— Не плачь, — прошептал он. — Мы что-нибудь придумаем.
— Нечего придумывать, — ответила она сквозь слёзы. — Выбор есть. Или мы берём эту работу, или дети наши умрут. Выбирай, Пантелей. Или я, или ты. Но выбирать надо сейчас.
Он молчал долго. Так долго, что Анисья уже начала думать, что он уснул. Потом сказал:
— Делай, как знаешь. Я тебе не судья.
Это было не разрешение и не благословение. Это было отчаяние. Смирение перед тем, что он не мог изменить.
Анисья легла рядом с ним и уснула только под утро.
Утром она поднялась рано, ещё затемно.
Степана на чердаке не было. Она проверила — пусто. Только старая шкура, которой он укрывался, да пустая миска из-под каши, да несколько щепок, которые он строгал, чтобы чем-то занять руки. Ни записки, ни весточки.
Она спустилась вниз. Пантелей ещё спал, тяжело дыша во сне. Дети тоже спали, свернувшись калачиком на печи. Свекровь возилась у печи, ставила самовар. Увидев Анисью, она покачала головой.
— Степана нет, — сказала Анисья.
— Ушёл, — ответила старуха, не оборачиваясь. — Ночью ещё. Я слышала, как он спускался. Сказал, что так надо. Велел тебе передать: «Жди, я скоро».
— Куда?
— Не сказал. Только наказал не искать. И тебя беречь. Сказал, что у него есть дело.
Анисья вышла на крыльцо. Степь лежала белая, морозная, безмолвная. Ни следа, ни дороги. Только ветер гонял позёмку, заметая всё, что могло указать путь. Вдали, на горизонте, чернели курганы — древние могильники, которые местные обходили стороной. Говорили, там по ночам огни бродят.
«Куда же ты ушёл, Стёпа? — думала она. — Зачем? Что ты задумал?»
Ответа не было.
Она вернулась в избу, оделась потеплее, накинула тулуп, повязалась платком.
— Куда? — спросила свекровь, и в голосе её послышалось неодобрение.
— В станицу, — ответила Анисья. — Надо.
— Зачем?
— Надо, — повторила она и вышла.
Дорога была длинная. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, и ветер дул в лицо. Но Анисья шла быстро, почти бежала. Она боялась, что если остановится, то передумает, что страх возьмёт верх, что она вернётся и будет ждать, пока дети начнут пухнуть от голода.
В станице она сразу направилась к дому купца. Дверь открыл тот же работник, что и в прошлый раз — угрюмый, молчаливый, с лицом, изрытым оспой.
— Мне Григория Ивановича, — сказала она.
Работник оглядел её, кивнул и исчез за дверью. Через минуту вышел купец.
— Быстро вы, казачка, — сказал он, пропуская её в дом. — Решились?
— Решилась, — ответила Анисья. — Говорите, что делать.
Они прошли в ту же комнату, где сидели в прошлый раз. Григорий Иванович сел за стол, достал из ящика бумагу, перо.
— Работа простая, — сказал он. — Есть у меня товар. Надо его перевезти из одного места в другое. Место я скажу. Время — ночью. Дорога неблизкая, но не опасная, если знать, куда идти. Главное — молчать. И не задавать лишних вопросов. Ты, я вижу, баба неболтливая, это хорошо.
— Что за товар? — спросила Анисья.
— Не твоего ума дело, — отрезал купец, и лицо его стало жёстким. — Ты вези, получай хлеб. И всё. Поняла?
— Поняла, — кивнула она.
— Если поймают — молчи. Никого не называй. Скажешь, что сама решила, сама повела, сама. Иначе... — он не договорил, но Анисья поняла.
— А если поймают? — спросила она.
— Не поймают, — усмехнулся он. — Дороги я знаю. Да и люди там свои. Мне невыгодно, чтобы мои люди попадались.
Он написал что-то на бумаге, протянул ей.
— Вот задаток. Полмешка муки. Остальное после работы. Сделаешь хорошо — будет ещё работа. Плохо — не обессудь, ищи другого хозяина.
Анисья взяла бумагу, спрятала за пазуху.
— Когда?
— Послезавтра. Жди, за тобой придут. С вечера будь готова. Оденься потеплее, возьми с собой хлеба в дорогу. И никому ни слова.
Она вышла, и ноги её подкашивались. На улице было холодно, но она не чувствовала холода. В голове была одна мысль: «Что же я делаю? Что же я делаю?»
Но выбора не было.
Дома её ждали.
Пантелей сидел за столом, мрачный, молчаливый. Он не смотрел на неё, уставился в одну точку. Дети играли в углу, но играли тихо, без обычного веселья. Даже Ванька, всегда такой бойкий, сидел с Петькой и молча катал деревянные чурбачки.
Свекровь возилась у печи, поглядывала на невестку.
— Принесла? — спросила она, кивая на мешок, который Анисья поставила у порога.
— Принесла, — ответила Анисья. — Хватит на неделю, если беречь.
— Где взяла? — спросил Пантелей, не глядя на неё.
— Работа будет, — уклончиво ответила она. — Задаток дали.
— Какая работа? — спросил он, и в голосе его послышалась боль.
— В станице. Стирать, убирать, — соврала Анисья, и ложь обожгла губы.
Пантелей посмотрел на неё долгим взглядом. Она выдержала его, хотя внутри всё сжималось. Потом он опустил голову.
— Делай, как знаешь, — сказал он.
В тот день они ели кашу. Настоящую, из муки, без примесей, без лебеды и мякины. Дети наелись, повеселели. Груня даже засмеялась, когда Ванька щекотал её. Петька, забыв о голоде, принялся строить из чурбачков крепость.
Анисья смотрела на них и думала: «Ради этого. Ради этого я иду. Ради них».
Степан не вернулся ни в тот день, ни на следующий.
Анисья места себе не находила. Она выходила на крыльцо, вглядывалась в степь, ждала. Но степь была пуста. Только ветер гонял позёмку, да вдали чернели курганы.
— Не ищи, — сказала свекровь, когда Анисья в десятый раз вышла на крыльцо. — Он вернётся. Такой человек не пропадёт.
— Откуда вы знаете? — спросила Анисья.
— Чую, — ответила старуха. — Он из тех, кто выживает. У него чутьё, как у зверя. Он и на каторге выжил, и здесь выживет. А ты береги себя. Детям нужна мать.
Анисья кивнула и вернулась в избу.
На третью ночь за Анисьей пришли.
Она не спала — ждала. Лежала на лавке, одетая, прислушивалась к каждому шороху. Когда в окно постучали условным стуком, она вскочила.
— Ты куда? — спросил Пантелей.
— Поработать, — ответила она. — Завтра вернусь.
Он не сказал ничего. Только перекрестил её.
Она вышла. На улице стояли двое. Молчаливые, коренастые, в тулупах, с лицами, скрытыми платками.
— Готова? — спросил один.
— Готова, — ответила она.
— Иди за мной.
Они пошли. Дорога была дальняя, через степь, мимо старых курганов. Луна светила ярко, и снег искрился под ногами, как драгоценные камни. Анисья шла, не чувствуя холода — всё внутри замерло от страха. Она боялась не за себя — за детей, за мужа, за Степана, который исчез неизвестно куда.
— Долго ещё? — спросила она.
— Молчи, — отрезал провожатый. — Иди.
Они шли около часа. Наконец впереди показался овраг, заросший кустами. Там, внизу, стояла подвода, нагруженная мешками.
— Садись, — сказал провожатый. — Повезут дальше. Ты только смотри, чтобы мешки не упали. И чтоб никто не видел. Поняла?
— Поняла, — ответила Анисья.
Она забралась на подводу. Лошадь, старая, выносливая, фыркнула и тронулась. Возница, мужик в рваном тулупе, молчал всю дорогу.
Ехали долго. Мелькали курганы, перелески, замёрзшие речки. Где-то вдалеке выли волки. Или это казалось от страха? Анисья сжимала в руках край подводы и молилась. Не словами — сердцем. Просила у Бога одного: чтобы никто не встретился на пути.
Под утро они добрались до места. Какой-то хутор, затерянный в степи. Там их уже ждали — несколько человек, молчаливых, быстрых. Мешки перегрузили, Анисье дали краюху хлеба и сказали: «Иди обратно. Сама. По дороге. Не плутай».
Она пошла. Брела по степи, одна, без дороги, ориентируясь на звёзды. В голове было пусто. Только одна мысль: «Я сделала это. Я сделала это».
Домой добралась к полудню. Упала на лавку и уснула.
Степан вернулся через два дня.
Анисья услышала шум на чердаке, поднялась. Он сидел в углу, на том же месте, смотрел на неё. Заросший, худой, но глаза живые.
— Где ты был? — спросила она.
— Надо было, — ответил он. — Не спрашивай.
— Я работу взяла, — сказала Анисья. — У того купца.
Степан усмехнулся.
— Знаю.
— Откуда?
— Оттуда, — он кивнул в сторону степи. — Я теперь с ним работаю. Давно.
Анисья села рядом.
— Стёпа, — сказала она. — Что это за товар? Что мы возим?
Он помолчал, потом ответил:
— Всякое. Муку, крупу, соль. Иногда... другое.
— Что — другое?
— Не спрашивай, Нисья. Так лучше.
— Я хочу знать.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не надо тебе знать. Ты для меня сестра. Я тебя в это не втяну. Иди, корми детей. А остальное — моё дело.
Она хотела спросить ещё, но он поднялся.
— Мне надо идти, — сказал он. — Я скоро вернусь.
— Когда?
— Скоро.
Он спустился вниз и вышел из избы.
Анисья смотрела ему вслед из окна.
Степь лежала белая, пустая. И в этой пустоте было что-то страшное, необратимое. Что-то, что меняло их всех, делало другими, заставляло забыть, кто они есть.
В конце ноября в хутор пришли новые беженцы.
Целая семья — отец, мать, трое детей. Они шли из Самарской губернии, где голод был ещё страшнее. Просили хлеба, просили ночлега.
Анисья пустила их в избу — жалко было. Пантелей сначала возражал, но потом махнул рукой. Дети прижались к матери, испуганные, молчаливые.
Беженцы рассказывали страшное. Как люди пухли от голода, как умирали целыми семьями, как выкапывали из земли мёрзлую картошку и ели её сырой. Как в их деревне за месяц умерло полтора десятка человек, и хоронить было некому.
— Скоро и до вас дойдёт, — сказал отец, старый, измождённый мужик. — Голод не разбирает, кто казак, кто нет. Он всех косит. И Бога он не боится.
После их ухода Анисья долго не могла успокоиться.
Она смотрела на детей, на мужа, на свекровь и думала о том, что будет, если хлеб кончится. А он кончится. Рано или поздно. Мешок, который она принесла от купца, уже наполовину опустел. Впереди была долгая зима.
И тогда придётся выбирать снова.
Выбирать, кого спасать, а кого оставить.
Выбирать, как жить дальше.
Выбирать, кем быть — человеком или зверем.
Она встала, подошла к образам, зажгла лампадку. Долго стояла на коленях, смотрела на тёмные лики. Молилась. Молилась долго, горячо, как никогда в жизни. Просила у Бога сил, просила прощения, просила сохранить детей.
Но Бог молчал.
Или не слышал.
А может, просто не было Его там, в этой выжженной степи, в этом мёртвом небе, в этом ледяном ветре, который выл за окном и стучал в ставни, как голодный зверь.
Была только она.
И выбор.
И дети, которые спали на печи, доверчивые, беззащитные, не знающие, что мать их уже сделала то, о чём они никогда не должны узнать.
Анисья встала, перекрестилась, погасила лампадку.
Завтра будет новый день. А может, и новая ночь.
Она должна быть готова.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :