Я стоял у мусоропровода, словно у входа в другой мир. Пакет тянул меня вниз, пластик тихо шуршал. В подъезде пахло пылью, старой краской и чужими обедами. Это было обычное, не магическое место.
– Ну что, – сказал я вслух, – герой, финальный босс.
Повернул ручку люка, открыл его тяжёлую железную пасть. С чувством благоговения опустил пакет внутрь. Он исчез в темноте, глухо ударившись о стенки.
Никакого щелчка. Никакого тумана. Мусор просто исчез, вернувшись туда, где ему место. Простая человеческая магия – взял и всё исправил.
Я вдруг почувствовал облегчение и выдохнул.
Дверь в квартиру приоткрылась, и из щели осторожно выглянула голова Люды.
– Ты в порядке? – спросила она с недоверием. – Тебя не унесло в прошлое вместе с картофельными очистками?
– На этот раз нет, – успокоил я. – Только мусор. Я решил: пусть уж лучше он путешествует.
Она вышла из проёма, оперлась на косяк и прищурившись посмотрела на меня.
– Слушай, – заговорила она, – а что, если вселенная устроена так, что когда ты выбрасываешь мусор, где-то в другом времени решается чья-то проблема?
– То есть я – хроносанитар? – уточнил я. – Чищу карму в параллельных мирах?
– Ну да, – усмехнулась она. – Звание простое, зато честное.
Мы вернулись в квартиру, и дверь закрылась, отгородив нас от звуков подъезда. В тишине кухни вдруг отчётливо стало слышно: чайник булькает, холодильник гудит, часы на стене тикают. Всё вроде по-прежнему – но уже по-другому.
***
Жизнь приобрела странный ритм. Хаотичный, но уже не бессмысленный. Иногда щелчок в голове возникал неожиданно — посреди разговора, ужина или даже сна. Иногда он подкрадывался тихо: лёгкий запах озона, едва уловимое ощущение дрогнувшего воздуха. Я начал различать эти мелочи.
– Так, – произнес я, остановившись посреди комнаты. – Кажется, меня кто-то ждет.
– У них, – добавила Люда. – А я жду тебя здесь.
Она научилась говорить это спокойно. Почти всегда.
Мы договорились: если успеваю – предупреждаю заранее. Если нет – составляю отчёт по возвращении. Никаких потом расскажу или всё нормально. Просто сажусь, рассказываю и мы в этом разбираемся.
Люда постепенно смирилась с этим, как с неизбежным. Это стало для неё чем-то вроде смены сезонов. Только вместо привычной осени у нас периодически наступало время Миши.
– Я как жена моряка, – ворчала она, наливая чай. – Только тот по полгода в море, а этот... по векам шастает. Тоже мне, романтика...
– Зато я не пахну рыбой, – говорил я.
– Пока, – ответила она с грустью. – Посмотрим, вдруг тебя занесёт к китобоям.
Но за шутками скрывалось главное: она каждый раз действительно ждала. Не делала вид, что равнодушна, не пряталась за телефоном. Ждала и слушала.
***
Следующий бросок произошёл через три дня. Место казалось безопасным — ванная. Я стоял перед зеркалом с зубной щёткой во рту, намазывал на себя пену для бритья и вполне убедительно изображал взрослого и ответственного человека.
Люда из коридора кричала, волнуясь:
– Не забудь вечером взглянуть на мои наброски! Я выложила первые пять! У меня такое чувство, будто я голая на площади.
– Кто-то будет рад, – пробормотал я, погружаясь в пену.
Вдруг внутри меня что-то щёлкнуло.
Не успел я и рта раскрыть, как зеркало содрогнулось. В ушах раздался тихий, но ощутимый всплеск, словно кто-то бросил в воду камень. В следующее мгновение всё вокруг поплыло, и мир будто наклонился на бок.
Очень необычно путешествовать во времени с зубной щёткой во рту и пеной на лице. Вероятно, настоящие путешественники во времени делают это иначе.
***
На этот раз меня оглушил шум.
Я оказался в центре толпы. Она была плотной, душной и громкой. Воздух казался густым от человеческих голосов, табачного дыма, запаха мокрой одежды и чего-то удивительно знакомого – дешёвого шампуня с ароматом ромашки и мяты.
– Проходим, товарищи, без промедления! – раздался громкий окрик над ухом.
Я вздрогнул и обернулся. Мимо быстрым шагом прошёл милиционер в фуражке. Какого она была года?
Неважно.
Вокруг толпились люди в куртках и шапках‑ушанках с портфелями и сумками, полными продуктов. Среди них выделялись детские шапочки с помпонами и варежки на резинке с длинными пальцами. Звук толпы гулко отражался от сводчатого потолка.
Я поднял голову. Передо мной возвышались белые арки, круглые светильники и мраморные колонны. Стены были облицованы плиткой. Где-то вдали протяжно заскрипели тормоза поезда.
– Метро… – выдохнул я. – Похоже, советское.
Поток людей обходил меня, как камень в реке. У кого‑то на груди значок с Лениным, у кого‑то шапка с красной звездой. Никаких смартфонов, никаких наушников. Зато у половины – большие сумки и авоськи, туго набитые чем‑то ценным вроде гречки и варёной колбасы.
Я шагнул к стене, чтобы меня окончательно не затоптали. Никто, как обычно, не обернулся. Я уже привык к роли прозрачного.
– Ладно, – сказал я самому себе. – Где мой сегодняшн…
И тут я его увидел.
Парень лет шестнадцати. Худой, в школьном пальто, которое ему явно мало. Воротник поднят, шарф небрежно намотан. На плече – потёртая чёрная гитара в футляре. В руках – смятый лист бумаги.
Он стоял у колонны, чуть поодаль от толпы. Лицо было напряжённым, губы покусаны. Взгляд устремлён не на людей, а сквозь них. Казалось, внутри него звучала своя мелодия.
Я подошел ближе. Внутри возникло знакомое чувство: «вот он».
– Привет, – бросил я. – Кто сегодня?
Парень неожиданно поднял голову и взглянул прямо на меня.
В третий раз в жизни я испытал это странное ощущение: когда сквозь невидимую стену кто-то замечает тебя. Каждый раз пробегал холодок по спине.
– Ты чего орёшь? – спросил он.
Я моргнул.
– Я… ну… – начал я, пытаясь собраться с мыслями. – Я не очень…
– Ты только что поздоровался и уставился на меня, – раздраженно уточнил он. – Я что, глухой?
Он не только видит меня, но и слышит мои гениальные вступительные реплики. Прекрасно.
– Хорошо, считай, что я вежливый призрак, – вздохнул я. – Как тебя зовут?
– Макс, – буркнул парень, пожав плечом гитару. – А тебя какое дело?
Я взглянул на гитару, затем на него и на скомканный листок в его руке.
– Тебе сейчас плохо, – сказал я. – Словно внутри что-то переворачивается.
Он вздрогнул.
– С чего ты взял?
– Узнаю по лицу, – сказал я. – Со мной такое было, когда сдавал экзамен в вуз, куда не хотел.
Макс отвернулся к колонне. Толпа, словно волна, обтекала нас, не замечая сцены с призраком и подростком.
– Мне нужно… – с трудом произнес он. – Отцу показать.
Он разжал пальцы, и я увидел ноты. Неровные, написанные от руки. Между ними проглядывали слова. Это была песня.
– Это ты написал? – спросил я.
– Я, – тихо ответил он. – И мне нужно сказать отцу, что… я не пойду в техникум. Хочу в музыкальное училище.
С каждым словом его голос звучал всё тише, словно он говорил не со мной, а с собственной печальной судьбой.
– Он завхозом на заводе, – сказал Макс. – И ему уже сообщили, что меня туда принимают. Он всем рассказал. И в профкоме, и соседям. Если я сейчас… – он так сжал бумажку, что костяшки побелели, – скажу, что хочу стать музыкантом…
Он замолчал. В его глазах смешались страх и гнев. Я прислонился к колонне.
– Знаешь, – начал я, – у меня есть знакомая. Писательница из деревни. Ей тоже предрекали, что её удел – печь и дети. Но она сделала всё, чтобы доказать, что она может больше...
– У нас не деревня, – пробурчал он, – у нас завод. Большой. Люди там трудятся. Настоящие. А не только на гитаре играют.
– А ты сам когда-нибудь пробовал работать на заводе? – спросил я. – Просто интересуюсь, на будущее.
– Я полгода на практике был, – усмехнулся он. – Работал на станках. Теперь неделю этот гул в ушах стоит. И от запаха масла до сих пор воротит.
Я кивнул.
– И что в худшем случае сделает твой отец, если ты скажешь ему правду?
– В худшем случае? – он горько усмехнулся. – Выгонит. Скажет, что я ему не сын. Что музыкантов он за людей не считает. Что я его позорю.
Он замолчал.
– Как будто он уже говорил это? – тихо спросил я.
Макс вздрогнул.
– Иногда… – пробормотал он неуверенно. – Иногда.
Мы замолчали. Станция гудела, как будто огромное живое существо. Люди спешили по своим делам, каждый был занят своей жизнью.
– А в лучшем случае? – спросил я. – Представь. Что он сделает?
Макс пожал плечами.
– Он покричит. Потом замолчит. Потом возможно, з а п ь ё т. А потом… сдастся? Не знаю...
Он опустил глаза.
– Хотя нет. Мне кажется он максимум скажет: Ну раз ты хочешь – пробуй. Но это... – он махнул рукой, – всего лишь мои фантазии.
– Знаешь, – начал я, – недавно я понял одну неприятную вещь. Самые трудные моменты в жизни нельзя переложить на других – будь то работа, родители или обстоятельства. Это всегда только твой выбор.
Я кивнул в сторону его гитары.
Макс, у тебя сейчас в руках две судьбы. В одной ты — уставший от всего техник с гитарой, На которой он будет брынчать только на кухне, для себя... В другой ты — музыкант. Возможно, не знаменитый, но точно настоящий.
– А можно, что-то среднее? – усмехнулся он.
– Если ты предпочитаешь средний результат, то станешь таким же, как я, – сказал я. – В мире таких людей, которые всегда говорят потом разберусь.
Он взглянул на меня, как будто впервые увидел. Я тоже не слишком подходил к обстановке станции.
– Кто ты? – спросил он. – Ты вообще существуешь или мне опять что-то мерещится?
– Я… – я задумался. – Я из твоего будущего, очень далёкого.
Улыбка на его лице исчезла.
– И что там? – спросил он, выдержав паузу. – В будущем?
– Там, – я на мгновение задумался, – всё как всегда. Люди боятся быть собой, делают то, что им велят, а потом жалеют. Некоторые находят в себе силы разорвать этот круг. Иногда им… помогает случайный человек.
Я пожал плечами.
– Но в твоей ситуации я знаю только одно: если ты сейчас промолчишь, потом всю жизнь будешь задаваться вопросом: А что, если бы я попробовал? Этот вопрос будет вю жизнь звучать вв твоей голове громче всех других.
Он смял бумажку так сильно, что она превратилась в комок.
– А если не получится? – спросил Макс. – Если меня не возьмут в училище? Или возьмут, но я окажусь никчемным?
– Тогда, – продолжил я, – ты хотя бы будешь ненавидеть себя честно. За то, что попытался и не получилось. А не за то, что даже не рискнул.
Он усмехнулся.
– В твоем будущем, похоже, мотивационные речи будут жёсткими.
– Нормально, – возразил я. – Это лучше, чем бессмысленные обещания. Всё может быть хорошо. Но для этого нужно сделать хотя бы один настоящий шаг.
Вдали заскрипели двери поезда. Объявили название станции. Толпа людей зашевелилась, потянулась к краю платформы.
Макс перевёл взгляд на гитару, на бумажку, потом снова на меня.
– Ты… – нерешительно начал он, – останешься, если я сейчас пойду? Ну… будешь… со мной?
Я усмехнулся.
– Если хронокисель меня не утянет, я останусь. Но даже если утянет, всё равно решать тебе. Это твоя жизнь, не моя.
Он вдохнул и выдохнул. С трудом расправив лист бумаги, он убрал его в карман брюк. Каждое его движение было медленным и неуклюжим. Затем он развернулся и пошел к лестнице.
Я шагал рядом. Невидимый спутник. Или видимый – не знаю, как он это воспринимал.
По дороге он тихо бормотал:
– Если он меня убьёт, это будет на твоей совести.
– Если он тебя не услышит, это будет на его совести, – отозвался я.
Наверху, у выхода в город, царил свет. Сквозь полуобледеневшие стеклянные двери пробивались лучи зимнего солнца. Макс замер, как перед пропастью, затем глубоко вдохнул и толкнул тяжелую створку.
За дверью его встретили отец, серое зимнее небо и долгий разговор. Меня туда не позвали, но я услышал знакомый звук "клац".
Мир поплыл.
***
Я вывалился обратно в ванную с таким громким шлепком, что пена брызнула на зеркало. Щётка все еще была у меня в зубах – прогресс. Из коридора донёсся вопль Люды:
– Если ты там утонул в раковине, поминок не жди!
Я высунул лицо в дверной проём, половина его была в пене.
– Я жив! – сказал я. – И, похоже, только что изменил судьбу Макса. То ли сломал ему жизнь, то ли спас...
Люда появилась в коридоре, прижимая к груди планшет.
– Ты можешь хотя бы раз вернуться без этих таинственных фраз? – взмолилась она. – Кто такой Макс? Где ты пропадал? Почему у тебя на щеке пена в форме Африки?
– Это знак, – произнёс я с нажимом. – Мир огромен, а ты показываешь мне свои кухонные эскизы.
– О! – мгновенно отреагировала она. – Эскизы! Иди посмотри, пока я не потеряла настрой.
***
Её первые работы на экране планшета были похожи на откровения. Они были неровными, местами неуверенными, но живыми.
Девочка на лавочке. Лавочка у забора. Мальчишка с палкой. Женщина в кресле с книгой. Моя футболка с дурацкой надписью угадывалась в контурах силуэта.
– Ты… – я с трудом сглотнул, – всё это так быстро?
– Я же говорила: минимум раз в неделю, – она пожала плечами. – Но тут вдруг муза посетила. Я и не подозревала, что у меня дома бесплатный сервис по доставке сюжетов из прошлого.
На одном из рисунков я узнал себя: сидящего на полу, с растерянным взглядом и облокотившегося на шкаф. Люда, вероятно, рисовала по памяти.
– Ты меня идеализируешь, – усмехнулся я. – В жизни я страшнее.
– Это всего лишь набросок, а не икона, – возразила она. – И вообще, хватит уклоняться от ответа. Где ты был?
Я рассказал о станции метро, шуме, о Максе с гитарой. О его отце, заводе и музыке. О своем дурацком честном разговоре с мальчишкой.
Люда слушала молча, хмуря брови.
– Знаешь, что любопытно, – произнесла она, когда я закончил. – В твоих историях всегда одни и те же сцены: кто-то на распутье: девочка на лавке, старушка в кресле, парень с гитарой. Они всегда на грани между «надо» и «хочу».
– Это не я придумываю такую сценарии, – пожал я плечами. – Я просто… оказываюсь там, где нужно решить куда направляться.
– Да, – кивнула она. – Но ты замечаешь именно такие моменты.
Она отвернулась к планшету.
– Получается, у меня другой дар, – тихо произнесла она. – Фиксировать всё это на бумаге или в пикселях...
– Видеорегистратор времени, – предложил я. – Совместное предприятие «МишЛюдТайм».
Она фыркнула и добавила:
– Нужно придумать логотип. Но сначала… я хочу нарисовать кое-что.
Она взяла стилус и быстро наметила несколько линий.
– Кого? – переспросил я.
– Тебя, – ответила она.
– Я уже у тебя есть, – напомнил я.
– Тебя, который стоит у мусоропровода, – уточнила она. – И смотрит так, словно решает судьбу человечества. Это важно. Это будет обложка.
– Обложка чего? – спросил я, не понимая.
– Наша книга, – коротко сказала она. – Ты рассказываешь истории, я рисую. Получается… почти готовый материал.
Она подняла глаза.
– Ты же не думал, что это останется только на кухне между нами?
Я задумался. Нет, точно не думал.
– Ты хочешь написать книгу? – медленно спросил я. – О… всём этом?
– Не завтра, – она пожала плечами. – Но почему бы и нет? Ты ведь сам говорил, что каждое слово может вдохновить кого-то. Вот и вдохнови.
Я почувствовал, как внутри что-то изменилось. Светлее и одновременно тревожнее.
– Ты хочешь… – выдохнул я, не договорив.
– Чтобы мы сами стали частью истории, – закончила Люда. – Не только чужой. Но и своей.
Она опустила глаза обратно на экран.
– Ладно, философия закончилась. У нас дедлайн: одна иллюстрация в день и минимум один честный разговор.
Я приподнял бровь.
– Ты не против?
Она посмотрела на меня: в растянутой футболке, с растрёпанной причёской, с упрямым огоньком в глазах. Такая же девчонка из нашего времени, как та Аня...
– Я… – сказал я, – я только за.
В этот момент я осознал: да, меня ещё будут швырять в чужие времена. Да, я ещё много раз захочу убежать — и от себя, и от неё. Но у нас впервые появился свой маршрут. Не просто три метра до мусоропровода, а длинный путь: от «мне лень» до «у меня получилось». От «я исчезаю» до «я остаюсь».
В глубине моего черепа что-то тихо щёлкнуло, словно знакомый тумблер. Однако вокруг не возникло ни тумана, ни серой дымки.
– Слышь, – произнёс я, обращаясь к пустоте. – Не сегодня. Сегодня мы остаёмся дома.
Воздух вокруг меня остался неподвижным.
Люда подняла глаза.
– Что?
– Ничего, – ответил я с улыбкой. – Просто… всё хорошо.
Впервые с момента первой телепортации это всё хорошо не было пустой отмазкой.
Это чувство было настоящим, как пачка карандашей на столе, шум соседской дрели за стеной и мы вдвоём в маленькой кухне, где решались важные вопросы.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
Также приглашаю вас в мой ТГ-канал https://t.me/mistika_nika_eleonor