Сосновка встречала её ледяным ветром с Уральских гор. Екатерина стояла на подножке товарного вагона, прижимая к груди спящую дочь, и смотрела, как занесённая снегом станция медленно наплывает, словно нехотя отпускала их от себя. Октябрь тридцать шестого выдался на редкость суровым, даже для этих мест — говорят, комбинат только начинали строить, а зима уже навалилась всем веслом, будто испытывая людей на прочность.
— Катя, слезай, замёрзнешь! — Виктор спрыгнул на промёрзшую землю первым, протянул руки. — Давай Машку, я приму.
Ей было двадцать четыре, ему — двадцать шесть. Позади осталась простая свадьба в деревенском клубе, год скитаний по съёмным углам и, наконец, направление на ударную стройку. Металлургический гигант обещал не просто работу, а жильё, перспективу, будущее. И они поверили, как верили тогда многие.
— Успеем до темноты? — спросила Екатерина, поправляя платок. Дочка, трёхлетняя Мария, не проснулась даже от толчка — укачало в дороге.
— Дядя Федя обещал подводу от конторы, — Виктор огляделся. — Вон, кажись, его лошадь.
Посёлок только начинали обживать. Бараки, времянки, редкие дома из толстого бруса, которые ставили для инженеров и начальства. Виктору, как прорабу, выделили комнату в двухквартирном доме на окраине — тесновато, но своё. Главное, что вместе с ними должна была жить его мать, Анна Ивановна.
Екатерина тогда ещё не знала, что именно этот дом станет для неё и крепостью, и тюрьмой на долгие годы.
Анна Ивановна встретила их на пороге — сухая, подтянутая, с острым взглядом. Она не обняла сына, только кивнула, будто он отлучился ненадолго, а не пропадал полгода на стройке. Екатерине молча указала на керосинку и ведро с водой: мол, раз приехали — помогай.
— Мать у нас строгая, — шепнул Виктор жене, когда укладывались спать за ситцевой ширмой. — Но ты не робей. Она делом уважает.
Екатерина и не робела. Она выросла в многодетной семье, где слово старшего — закон. Свекровь казалась ей просто другой, неласковой, но справедливой. Поначалу они даже ладили: Анна Ивановна учила невестку солить капусту по-своему, ставить опару на хлеб, топить печь так, чтобы тепло держалось до утра. А Екатерина брала на себя самую чёрную работу по дому, чтобы свекровь поберегла спину — у той ещё с прошлой зимы болело.
— Ты, главное, мужа береги, — наставляла Анна Ивановна, глядя, как Екатерина штопает Викторову телогрейку. — На стройке мужики надрываются. Дом для них — как отдых. Чтоб уют, чтоб горячее, чтоб дети не орали.
— А я разве не берегу? — тихо спросила Екатерина, но свекровь только поджала губы.
Начало тридцать седьмого года они встретили втроём — Виктор был в ночной смене, Машка спала, а женщины пили чай с сушками у раскалённой печи. Анна Ивановна вдруг закашлялась — глухо, надрывно, так что лицо налилось багровым, а на платке проступили алые пятна.
— Мама! — Екатерина бросилась к ней, поддержала за плечи. — Что с вами?
— Пустое, — отмахнулась свекровь, пряча платок. — Простыла, видать. Не говори Виктору, расстраивать нечего.
Но кашель не проходил. К весне Анна Ивановна осунулась, побледнела, стала быстро уставать. Екатерина уговорила её сходить в медпункт — там фельдшер покачал головой и сказал тихо: «Надо бы в город на снимок, но пока нет возможности. Покой, режим, не переутомляться».
— Что за режим, когда хозяйство? — резко ответила Анна Ивановна и продолжила командовать, стирать, месить тесто. А через месяц слегла.
Та зима и весна слились для Екатерины в один длинный, изматывающий день. Она вставала затемно, топила печь, ставила варить для свекрови овсяный кисель — тот самый, что когда-то бабка её лечила. Потом бежала на работу: в стройконторе она числилась учётчицей, но часто посылали на подсобные работы — женщины тогда таскали доски, разгружали цемент, копали траншеи для труб. После работы — снова дом, стирка, уборка, и главное — сидеть у постели свекрови, поить отварами, менять простыни, оттирать с пола пятна мокроты.
— Кать, может, мать в больницу отправим? — спросил как-то Виктор, глядя, как жена валится с ног.
— А кто её там кормить-то будет? — ответила Екатерина, и Виктор замолчал, потому что сам знал — в районной больнице ни лекарств, ни рук, ни еды. А дома всё же свой угол, свой уход.
Виктор всё больше пропадал на стройке. Сначала Екатерина думала — заботы, объект сдавать надо. Потом заметила, что он и в выходные куда-то уходит, возвращается поздно, а иногда и под утро.
— Ты где был? — спросила она однажды, когда Машка разбудила её криком, а кровати Виктора была пуста.
— На участке, трубы мёрзли, отогревали, — бросил он, не глядя в глаза.
Екатерина поверила. Или хотела верить. Ведь если бы не верила, пришлось бы признать, что она одна, с больной свекровью на руках и маленькой дочкой, а муж, которого она любила, уходит в другую сторону.
Анна Ивановна угасала медленно. К осени тридцать седьмого она уже не вставала, только просила то пить, то открыть форточку, то поставить свечку перед иконой, что висела в углу.
— Ты, Катя, держись, — говорила она иногда, перехватывая её руку холодными пальцами. — Виктор-то… он добрый, но слабый. Как отец его был. Вы с Машкой своё переживёте, я знаю.
— Какое «своё»? — не понимала Екатерина.
Анна Ивановна только качала головой и закрывала глаза.
В январе тридцать восьмого свекрови стало хуже. Екатерина просидела у её постели трое суток, почти не смыкая глаз. Виктор пришёл на вторые сутки, постоял у порога, помялся.
— Я с завода, начальство требует выйти в ночную, — сказал он. — Ты как, справишься?
— А у меня выбора нет, — ответила Екатерина, и в голосе её впервые прозвучала не усталость, а горечь.
Она хоронила Анну Ивановну одна. Священника в Сосновке не было, отпевали как умели — соседка, древняя старуха, прочитала псалмы, а Екатерина стояла у гроба и думала: «Вот и всё. Теперь можно жить для себя, для дочки, для мужа. Вернуть его».
Но Виктор на похоронах был как чужой. Он покосился на гроб, кивнул женщинам, которые помогали копать могилу на замёрзшем погосте, и ушёл, сославшись на срочный вызов. Екатерина осталась досыпать землю, держа Машку за руку, и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Не по свекрови, а по себе — от обиды, от одиночества, от того, что даже в этот день муж не нашёл для неё часа.
Через три дня после похорон, разбирая вещи Анны Ивановны, она нашла в старом сундуке конверт. Письма были написаны разным почерком, но все на имя Виктора. И все от одной женщины — Ольги, из соседнего посёлка. Екатерина прочитала первое, второе, третье, и руки её опустились. Строки были полны нежности, обещаний, счёта дням до встречи. И даты… Даты начинались с лета тридцать седьмого, когда Екатерина сутками не выходила из комнаты больной свекрови, когда она таскала на себе вёдра с водой, потому что сантехники в доме не было, когда она забыла, когда последний раз смотрела в зеркало.
Вечером она ждала Виктора. Он пришёл усталый, пахнущий мазутом, бросил шапку на лавку.
— Ты чего не спишь? Завтра рано вставать.
— Кто такая Ольга? — спросила Екатерина. Голос её звучал ровно, только пальцы сжимали край стола.
Виктор замер. Потом повернулся, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на облегчение — будто он сам давно ждал этого вопроса.
— Узнала? — сказал он не то с вызовом, не то с виной. — Ну, раз узнала — так и будем жить. Я от тебя не ухожу, Машку не бросаю. Но и её не брошу. Она мне сына родила, Катя.
Екатерина потом не могла вспомнить, что она ответила. Кажется, молчала долго, а потом вышла на крыльцо, вдохнула морозный воздух и села на ступеньку, глядя на редкие звёзды. Внутри всё замерло — и боль, и обида, и желание кричать. Осталась только пустота.
— Сына, — повторила она шёпотом, пробуя слово на вкус. — Пока я тут спину гнула, пока мать твою хоронила, ты сына заводил.
Вернулась в избу, собрала в узел самое необходимое — Машкины вещи, документы, немного еды. Виктор стоял у печи, смотрел.
— Ты куда?
— Не твоё дело, — сказала Екатерина. — Завтра подам заявление. Живи со своей Ольгой.
— А Машка? — спросил он, и в голосе прорезалось что-то похожее на отцовское.
— Машка со мной. Не нужна ты ей.
Она ушла той же ночью. Соседка, тётя Паша, пустила переночевать, а утром Екатерина пошла в поселковый совет, потом в суд. Развод в те годы был делом хлопотным, но она добилась своего — муж признан виновным в измене, дочь осталась с матерью. Комнату присудили ей, поскольку она имела право на жилплощадь как лицо, ухаживавшее за покойной свекровью и имевшее на иждивении ребёнка.
Виктор ушёл к Ольге, забрав только свой инструмент и пару рубах. Екатерина осталась одна. Весна тридцать девятого пришла в Сосновку поздняя, но дружная. Она оттаяла вместе с землёй, принялась чинить крыльцо, белить стены, копать грядки. Машка бегала рядом, путалась под ногами, и иногда Екатерина ловила себя на мысли, что сейчас, может, и легче одной, чем с человеком, который предал.
Но легче не было. Была глухая, невысказанная боль, которая уходила в работу, в заботы о дочери, в ночное вязание при коптилке. И была вера — смутная, как туман над рекой, — что жизнь когда-нибудь повернётся к ней другим боком.
Она не знала тогда, что повернётся она войной. И что та самая Ольга, отнявшая у неё мужа, войдёт в её дом уже не любовницей, а вдовой, и придётся им делить не мужчину, а хлеб, печь и одну судьбу на двоих.
***
После развода Екатерина словно заново училась дышать. Весной тридцать девятого она выбелила избу, починила забор, высадила рассаду — всё как положено хозяйке. Работа в стройконторе давала копейки, но хватало на хлеб, керосин да Машке на молоко. По вечерам она садилась за швейную машинку — соседки носили починку, платили кто деньгами, кто продуктами. Так и перебивались.
Мария росла девочкой тихой, задумчивой. В пять лет уже умела читать по слогам — выучила её бабка Анна Ивановна ещё до смерти. Екатерина часто замечала в дочери свекровины черты: тот же прищур, та же упрямая складка у губ. Смотрит Машка на мать серьёзно, будто взрослая, и спросит вдруг:
— Мам, а папка к нам не вернётся?
— Нет, дочка, не вернётся.
— А к кому он ушёл?
— К другой тёте. У них теперь мальчик маленький.
Машка кивала, обдумывала и больше не спрашивала. Только иногда, когда Екатерина задерживалась на работе, сама топила печь — осторожно, по-взрослому, умело подкладывала лучину. Соседка тётя Паша, заглядывая проведать, только ахала: «Вся в бабку Анну, царствие небесное. Такая же хозяйка растёт».
К зиме тридцать девятого по Сосновке пошли слухи, что Виктор с новой женой живут в бараке на северной окраине. Ольга, как рассказывали, работала в столовой, сына родила здорового, назвали Серёжей. Екатерина слушала эти разговоры с каменным лицом, но по ночам долго не могла уснуть, глядя в потолок. Не ревность терзала — другое. Как же так вышло, что она, выбивавшаяся из сил, отдававшая всю себя, оказалась ненужной, а та, другая, просто пришла и взяла?
— Не терзай себя, — советовала тётя Паша. — Бог всё видит. Им ещё аукнется.
Но пока не аукалось. Виктор получил повышение — стал старшим прорабом. Ольга родила второго — опять мальчика, в сороковом. Екатерина узнала об этом случайно, когда оформляла накладные в конторе. Рука дрогнула, но она пересилила себя, дописала цифры. Пусть. Ей теперь только Машка важна.
Лето сорокового выдалось жарким. Комбинат рос не по дням, а по часам. В посёлок приехали новые рабочие, строили школу, клуб, больницу. Екатерину перевели на склад учёта материалов — работа ответственная, но чистая. Начальник, пожилой инженер Илья Степанович, поглядывал на неё с уважением: «Толковая вы женщина, Екатерина Петровна. Одна справляетесь? Может, помочь чем?» Она только качала головой. Помощи не просила ни у кого.
Весной сорок первого на улице вдруг запахло тревогой. Ещё до войны, до июня, люди говорили о неминуемом. Мужчины на стройке хмурились, читали газеты, спорили у ворот. Екатерина слушала краем уха, но всё её мысли были о Машке — та пошла в первый класс, и нужно было сшить форму, купить тетради, букварь.
Она помнит тот день — двадцать второе июня — до мельчайших подробностей. Воскресенье. Она стирала бельё на речке, Машка возилась в песке рядом. Солнце стояло высоко, вода была холодная, но приятная. Вернулись домой, развесили простыни. И тут по улице пробежал соседский парень, крикнул на ходу:
— Война! По радио передали! Немцы напали!
Екатерина опустилась на лавку, не чувствуя ног. Машка подбежала, прижалась:
— Мам, чего он кричит? Немцы — это кто?
— Враги, доченька, — ответила Екатерина и прижала дочь к себе так крепко, что та охнула.
В понедельник в конторе было тихо, как перед грозой. Мужчины ходили мрачные, женщины плакали в углах. Уже через неделю начали приходить повестки. Первыми забрали тех, кто служил раньше. Екатерина не ходила смотреть на проводы — боялась. Не за Виктора — за всех, за страну, за Машкино будущее.
Виктора призвали в августе. Екатерина узнала об этом от тёти Паши, та встретила её у колодца:
— Виктора-то твоего… бывшего, забирают. Ольга ревмя ревёт, с двумя-то детьми. А он, сказывают, сам записался, в ополчение.
— Он мне не муж, — сухо ответила Екатерина. — Какая печаль.
Но сердце ёкнуло. Всё-таки отец Машки, хоть и предавший. Тётя Паша вздохнула:
— Эх, Катя, война всех перемешает. Дай бог, чтоб живой вернулся. Для девчонки твоей отец-то.
Домой Екатерина шла медленно, думая о том, что где-то там, в бараке, Ольга собирает мужа на фронт, а рядом — двое маленьких. Серёже, кажется, три с половиной, младшему и года нет. И хотя она желала той женщине зла, сейчас, под тяжестью общей беды, злость куда-то уходила, сменяясь глухим предчувствием.
Осенью сорок первого фронт приближался. В Сосновку приходили эвакуированные из западных областей, рассказывали страшное. Комбинат перевели на военные рельсы — теперь здесь плавили сталь для танков и снарядов. Рабочие сутками не выходили из цехов. Екатерина на складе тоже задерживалась до ночи — учёт, отгрузки, накладные.
Письма от Виктора приходили редко. Ольга, говорят, показывала их соседкам — он писал, что воюет под Москвой, что стоит насмерть. Екатерина не просила показать, но тётя Паша, вездесущая, пересказывала:
— Хвалится Ольга: мол, мой герой, медаль получил. А ты, Катя, не горюй, себе найдёшь, когда война кончится.
— Не надо мне никого, — отвечала Екатерина. — Мне бы Машку вырастить, войну пережить.
В феврале сорок второго пришла похоронка. Екатерина узнала о ней случайно — возвращалась с работы, увидела у барака Ольгу. Та стояла посреди улицы в расстегнутом пальто, прижимая к груди конверт, и выла — не плакала, а именно выла, как по покойнику. Рядом крутились дети — старший Серёжа, в отцовской ушанке, пытался утешить мать, а младший ревел в голодный голос.
Екатерина остановилась, глядя издали. Что-то шевельнулось в груди — не злорадство, нет. Тяжёлое, щемящее чувство. Ведь если бы Виктор остался с ней, она бы сейчас стояла на месте Ольги. И выла бы так же.
— Господи, прости и помилуй, — прошептала она и пошла дальше, ускоряя шаг.
После похоронки Ольга словно сломалась. Она перестала выходить на работу, соседи видели её пьяной — в посёлке появился самогон, и многие бабы так глушили горе. Дети ходили голодные, Серёжа попрошайничал у чужих дверей. Тётя Паша, сердобольная, носила им еду, но и сама еле сводила концы с концами.
— Кать, — сказала она однажды, зайдя в избу к Екатерине. — Ты бы сходила к ним, что ли. Жалко ребятишек. Младший-то, Славка, вовсе захирел. Молока бы у них нет, а ты корову держишь.
— Моя корова, мной куплена, — отрезала Екатерина. — Чужих детей кормить не обязана.
— Да кто ж они чужие? — вздохнула тётя Паша. — Викторова кровь. Машкины братья сводные. Война всё перемелет.
Екатерина отмахнулась, но в ту же ночь долго ворочалась. Вспоминала, как умирала Анна Ивановна, как она сама, молодая, выхаживала чужую мать, а в благодарность получила предательство. И теперь должна кормить детей той, которая это предательство олицетворяла? Нет, слишком высокая цена за христианское милосердие.
Однако судьба решила иначе.
В марте сорок второго в Сосновке случился пожар. Барак, где жила Ольга с детьми, загорелся от ветхой проводки. Сгорел дотла за час. Жильцы разбежались кто куда, а Ольга с двумя мальчишками оказалась на улице — ни кола, ни двора. Поселковый совет метался, размещая погорельцев по уцелевшим домам, но мест не хватало.
В дверь к Екатерине постучали вечером. Она открыла — на пороге стоял председатель поссовета, хмурый мужчина в телогрейке, а за ним — Ольга с детьми. Младший спал на руках, старший Серёжа цеплялся за материнскую юбку, смотрел на Екатерину испуганно.
— Екатерина Петровна, — начал председатель, — вы уж извините, но приказ сверху — уплотнение. У вас дом большой, две комнаты. Погорельцев надо пристроить. Вот, Ольга с детьми. Временно, до лета.
Екатерина стояла молча, сжимая дверную ручку. Смотрела на Ольгу — та выглядела старше своих лет, бледная, осунувшаяся, с запавшими глазами. В её взгляде читалась не злоба, а отчаяние. И, кажется, стыд.
— Не пущу, — сказала Екатерина.
— Тогда нам придётся изъять одну комнату под нужды эвакуированных, — председатель вздохнул. — Военное положение, сами понимаете. Лучше уж сами соседей выберите.
Ольга молчала. Серёжа вдруг заплакал тоненько:
— Мам, я хочу есть…
Екатерина посмотрела на мальчика. Три с половиной года, а выглядит на пять — худой, бледный, с большими глазами отца. Виктор смотрел с этого лица, тот самый Виктор, который когда-то любил её, а потом растоптал. Но сейчас ей показалось — если она захлопнет дверь, то закроет её не перед Ольгой, а перед чем-то большим, перед той тонкой гранью, за которой остаётся человеческое.
— Проходите, — сказала она глухо и отступила от порога. — Но только до конца войны. И по хозяйству — пополам.
Так две женщины, бывшая и настоящая жены одного мёртвого мужчины, оказались под одной крышей. Впереди были долгие месяцы вражды, молчаливых ссор, разделённого хлеба и общей печи. И ни одна из них ещё не знала, что война, которая их столкнула, жестоко и мудро переплавит их сердца, заставив забыть обиды ради тех, кто останется после них.
***
Первые недели после вселения Ольги с детьми Екатерина жила как натянутая струна. Каждое утро она вставала затемно, уходила на склад, возвращалась поздно, и каждый раз, открывая дверь, ожидала увидеть чужое лицо на своём месте. Ольга держалась тихо, почти незаметно. Она занимала дальний угол за печью, занавесила его старой простынёй, и старалась лишний раз не попадаться на глаза хозяйке.
— Ты бы определилась, где спать будешь, — сказала Екатерина на третий день, глядя, как та расстилает тряпьё на полу. — В горнице места много. Постелю дам.
— Мы и тут привыкнем, — ответила Ольга, не поднимая глаз.
— Детям нельзя на полу, — отрезала Екатерина и первой пошла в горницу, вытащила из сундука старый матрас, две подушки. — Вот. Серёжу на кровать клади, малого рядом. А сама где хочешь.
Серёжа, тощий, большеглазый, смотрел на неё с опаской. Он жался к матери, но любопытство брало верх. Когда Екатерина поставила на стол миску с картошкой, мальчик не выдержал, потянулся. Ольга одёрнула:
— Погоди, не бери без спросу!
— Ешьте, — сказала Екатерина, отвернувшись к печи. — Не голодные глаза делать.
Слава, которому шёл второй год, сидел на руках у матери, сонно тыкался лицом в плечо. Он был бледный, вялый. Екатерина заметила, как Ольга прячет от невзрачный свёрток — видно, молоко кончилось, а кормить мальца нечем.
— Молоко в погребе, в крынке, — бросила она, не оборачиваясь. — Разогрей, дай ему.
Ольга молча кивнула, пошла в погреб. Вернулась с крынкой, растопила печь, согрела молока. Когда Слава, причмокивая, принялся пить из кружки, она вдруг всхлипнула, но быстро вытерла глаза.
— Спасибо, — сказала тихо, и это «спасибо» прозвучало тяжело, будто она не благодарность выносила, а проглатывала гордость.
Екатерина ничего не ответила. Ей было неловко, непривычно. Всё это время она жила одна, сама решала, как топить, как готовить, как воспитывать Машку. А теперь в её доме появились чужие люди, и она должна была с ними делить и хлеб, и кров, и, главное, — молчание. Говорить им было не о чем. Всё, что могло быть сказано, сказала та ночь, когда Екатерина нашла письма.
Машка приняла новых жильцов настороженно. Девятилетняя, она уже понимала, что эти люди — те самые, из-за которых ушёл отец. Но детская душа не терпит долгой злобы. Серёжа, худой и вертлявый, оказался на редкость общительным. Он крутился вокруг Машки, показывал ей какой-то камешек, найденный на улице, рассказывал, как они с мамой «от немцев прятались» — так он понимал бомбёжки в эвакуации. Машка сначала отворачивалась, но потом, поймав себя на том, что слушает, невольно улыбнулась его придумкам.
— А это правда, что вы с мамкой живёте одни? — спросил Серёжа однажды, когда женщины ушли на работу. — А где ваш папка?
— На фронте, — отрезала Машка. — Погиб.
Серёжа задумался, потом сказал с важностью:
— А мой тоже погиб. Он герой был. Мамка говорит, медаль дали.
Машка посмотрела на него, и в глазах её что-то дрогнуло. Она ещё не умела отделять вину отца от его смерти, не умела прощать, но чужое горе вдруг стало ближе. Она молча протянула Серёже краюху хлеба, припрятанную на вечер.
— На, ешь, — сказала и ушла в сени, чтобы не видеть, как мальчик жадно жуёт.
Май сорок второго выдался холодным. В огороде еле проклюнулась картошка, а хлебные карточки урезали до трёхсот граммов на иждивенца. Екатерина работала на складе от темна до темна, Ольгу определили в столовую — мыть посуду и чистить картошку. Детей оставляли одних. Машка, как старшая, присматривала за Славкой, а Серёжа помогал по двору — носил воду, колол лучину.
Первая крупная ссора случилась в июне. Екатерина вернулась с работы и не нашла в погребе крынки с молоком. Корову она держала с трудом — сено покупала на базаре, выменивая на вещи. Молоко шло Машке и на продажу, чтобы купить соли, керосина.
— Молоко где? — спросила она, входя в избу.
Ольга, переодетая с работы, замешкалась у печи.
— Я… я Славке дала. Он ослаб совсем, не ест ничего. Думала, молоко поддержит.
— Ты спрашивать не пробовала? — голос Екатерины стал жёстким. — Моя корова, моими руками куплена. Я его для своей дочери держу!
— Так я ж не для себя, для ребёнка! — Ольга подняла голову, и в глазах её впервые загорелся не стыд, а гнев. — У тебя своя девка сытая ходит, а мой сохнет! Чем он виноват?
— А я виновата? — Екатерина шагнула вперёд. — Я тебя сюда звала? Ты сама пришла, чужим добром распоряжаться!
— Не чужим! — выкрикнула Ольга. — Викторово это добро! И дом этот его матери был, он по наследству ему достался! А ты… ты здесь чужая!
В избе повисла тишина. Слышно было, как за печью заплакал Слава, как Машка замерла с книжкой в руках. Екатерина смотрела на Ольгу, и в голове билась одна мысль: «Она права. Дом-то не мой. Анна Ивановна его на сына писала. А я только по решению суда живу».
— Выходит, так, — сказала она наконец, и голос её звучал глухо. — Выходит, ты здесь хозяйка?
Ольга, уже испуганная собственной дерзостью, отступила к печи.
— Я не то хотела… Я про молоко…
— Молоко бери, — оборвала Екатерина. — Но спрашивай. И про дом запомни: пока я здесь прописана и Машка со мной, ни ты, ни кто другой меня не выживет. Я эту избу своей спиной вынесла, когда твоего Виктора рядом не было. Поняла?
Она вышла в сени, села на крыльцо, и долго сидела, глядя на темнеющее небо. Руки тряслись. Не от холода — от обиды. Всё, что она копила в себе годами, вдруг прорвалось, но легче не стало.
В дверях показалась Машка. Подошла, молча прижалась к матери.
— Мам, а она правду сказала? Это не наш дом?
— Наш, дочка, — Екатерина обняла её, прижала к себе. — Мы его отстояли, значит, наш.
Больше они не ссорились. Но и не разговаривали, если того не требовало хозяйство. Делили всё пополам: вода, дрова, картошка, молоко. Екатерина ходила на рынок, выменивала муку, иногда сало. Ольга приносила из столовой объедки — хлебные корки, очистки, раз в неделю — тарелку баланды. Ели вместе, но молча. Каждая за своим столом — так уговорились, чтобы не видеть друг друга.
К осени Слава окреп. Он начал ходить, лепетать, тянуться к Машке. Та нянчилась с ним нехотя, но бережно — сказывалась женская порода. Серёжа бегал по посёлку, таскал из кузницы куски угля, помогал соседям колоть дрова, и ему платили куском хлеба или горстью крупы. Ольга гордилась сыном, но виду не показывала, боясь вызвать новую вспышку ревности у Екатерины.
В сорок третьем пришло письмо от дальней родственницы Виктора. Та писала, что в деревне, где вырос Виктор, умерла его тётка, оставив дом. Дом был ветхий, но участок — земля. Екатерина прочитала письмо, положила на стол.
— Читай, — сказала Ольге.
Та прочитала, помолчала.
— Мы туда не поедем, — сказала она. — Здесь работа, дети в школу ходят. Да и до конца войны недалеко, говорят.
— Недалеко, — согласилась Екатерина. — Только после войны что? Так и жить будем? В одной избе?
Ольга посмотрела на неё в упор. Впервые за всё время в её взгляде не было ни вражды, ни подобострастия — только усталость.
— А ты хочешь, чтобы я уехала? — спросила она прямо. — Скажи — и уедем. К тётке в тот дом. Хоть завтра.
Екатерина замерла. Она ждала этого момента два года, представляла, как прогонит чужую семью, как останется в своей избе одна с Машкой. Но сейчас, глядя на Ольгу, на Серёжу, который возился с деревянной лошадкой, на Славу, спящего в люльке, она поняла, что не может.
— Оставайтесь, — сказала она и сама удивилась своим словам. — До весны. А там видно будет.
Ольга кивнула и вышла в сени. Екатерина слышала, как она там заплакала — тихо, чтобы никто не услышал.
В сорок четвёртом году случилось то, что окончательно сдвинуло их отношения с мёртвой точки. Екатерина заболела. Подхватила на складе, когда промёрзла до костей, разгружая вагоны с цементом. Поднялся жар, начался кашель, и через три дня она уже не могла встать с постели.
— В больницу тебя надо, — сказала Ольга, пощупав её лоб. — Воспаление лёгких, не шутка.
— Кто ж меня положит, — прохрипела Екатерина. — Мест нет, война.
Ольга не стала спорить. Она взяла себя в руки, перепоручила детей Машке, а сама обложила Екатерину горчичниками, поила малиновым настоем, меняла мокрые простыни. Четыре ночи она просидела у её постели, почти не смыкая глаз, и когда у Екатерины начался жар, она растирала её уксусом, молилась иконе, что висела в красном углу.
На пятый день температура спала. Екатерина открыла глаза и увидела Ольгу — осунувшуюся, с тёмными кругами под глазами, дремлющую на табуретке.
— Напиться, — прошептала она.
Ольга вскинулась, подала кружку, помогла приподняться.
— Спасибо, — сказала Екатерина. Впервые за всё время — не за хлеб, не за кров, а за то, что не бросила.
— Выздоравливай, — ответила Ольга. — Мне без тебя на складе не справиться. Карточки потеряем.
И они улыбнулись друг другу — устало, скупо, но без прежней злобы.
Весной сорок пятого, за неделю до Победы, Екатерина получила извещение. Не похоронку — повестку в суд. Ольга, как оказалось, подала иск о признании за ней права на часть дома — как за вдовой Виктора и матерью его детей.
— Ты что же, — спросила Екатерина, глядя на неё с той самой горечью, что, казалось, ушла навсегда. — Дождалась, пока я отойду, и в спину нож?
Ольга не отвела глаз.
— Не нож, а закон. Виктор — мой муж. Дети — его. Дом — его родителей. Я имею право.
— А я? — тихо спросила Екатерина. — Я что, ничего не имею? Машка — не его дочь? Я не ухаживала за его матерью? Я не тянула этот дом одна, когда он гулял с тобой?
Ольга опустила голову.
— Я знаю, — сказала она. — Но у меня двое. Им жить где-то надо. Неужели ты думаешь, мне легко? Я каждый день молюсь, чтобы мы не ссорились. Но дети растут. Серёже скоро в школу. Слава… он меня папкой зовёт, потому что не помнит отца. А я что им скажу? Что у них ничего нет?
Суд был назначен на июнь. Екатерина не спала ночами, перебирая в голове обиды. Но каждый раз, когда она готовилась идти в поссовет с заявлением, видела, как Серёжа таскает воду в дом, как Слава тянет к ней ручонки, как Машка, уже подросток, объясняет Серёже буквы. Дети играли вместе, ели из одной миски, делились последним. Они не были чужими.
Накануне заседания Екатерина написала заявление. Но не то, которое обдумывала.
— Я забираю иск, — сказала она Ольге, положив бумагу на стол. — Иду в суд, отказываюсь от претензий. Оформляйте дом на себя и детей.
Ольга побледнела.
— Ты что… Катя… я не просила…
— Знаю, — перебила Екатерина. — Я сама решила. Только одно условие: Машка тоже прописана здесь. И пока я жива, она не будет нищенкой. А после меня… дом ваш. Детям твоим он больше нужен.
Она вышла, не дожидаясь ответа. А когда вернулась, Ольга стояла на коленях у порога.
— Встань, — сказала Екатерина. — Не надо. Мы бабы, мы всё вынесем.
В тот день они впервые сели за один стол. Не по разные стороны — вместе. И пили чай с сушками, которые испекла Машка. И молчали. Но молчание это было уже не враждой, а тем, что тяжелее и выше прощения — горьким, выстраданным миром.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: