— Ты думала, он придет с цветами? — Ольга Петровна стояла у окна, задергивая занавески, хотя за окном уже давно стемнело, и в маленькой двушке на втором этаже хрущевки горел только торшер в углу, отбрасывая желтоватый, уютный свет на потертый диван и полированный сервант с фарфоровыми слониками. — Такие, как он, не носят цветы. Они носят чеки. Или приказы.
— Мам, перестань, — Катя сидела на диване, поджав под себя ноги, и сжимала в руках кружку с остывшим чаем. Она уже переоделась из той черной водолазки, в которой уходила от Андрея, в старый, застиранный свитер матери, и чувствовала себя маленькой девочкой, которая ждет, когда придет папа с работы и принесет шоколадку. Но папа ушел давно, лет десять назад, к другой женщине, и вместо шоколадки жизнь приносила ей одни разочарования. — Я сама его позвала. Сама захотела поговорить.
— Захотела, — Ольга Петровна обернулась, и лицо ее было напряжено, губы сжаты в тонкую нитку. — А что ты ему скажешь? Что ты не вещь? А он тебе ответит: «А кто тебя спрашивает? Твой муж мне должен. Или ты заплатишь?»
— У меня нет денег, — Катя поставила кружку на журнальный столик, на котором лежали старые журналы «Работница» и вязание, которое мать так и не закончила. — Но у меня есть голова. И язык. Я с ним поговорю.
— Поговорит она, — мать вздохнула, села напротив, на видавшую виды табуретку, которую помнила еще с тех времен, когда Катя ходила в школу. — Ты хоть знаешь, кто такой Волохов? Это не просто директор завода, дочка. Это человек, который держит в кулаке полгорода. У него связи. У него деньги. У него… у него такие возможности, что тебе и не снилось.
— И что? — Катя вскинула подбородок, и в этом жесте Ольга Петровна узнала себя — молодую, упрямую, готовую идти на баррикады за правду. — Если у него есть деньги, это не значит, что он может меня купить.
— Он уже купил, — тихо сказала мать. — Твой муж продал. А ты говоришь «не купил».
— Андрей не имел права меня продавать, — Катя встала, прошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, под фонарем, стояла скамейка, на которой летом сидели местные бабки, а сейчас было пусто. И никакой черной машины. Пока. — Я не его собственность. Я не корова, не квартира, не машина. Я человек. И я сама решаю, что со мной делать.
— А если он не поймет? — Ольга Петровна тоже встала, подошла к дочери, встала рядом, и они смотрели в окно вместе, две женщины, две судьбы, которые мужчины ломали, как сухие ветки. — Если он скажет: «Твой муж мне должен, и пока долг не будет возвращен, ты — моя»?
— Тогда я пойду в полицию, — Катя повернулась к матери, и глаза ее горели. — Я напишу заявление. Пусть разбираются.
— Полиция, — Ольга Петровна горько усмехнулась. — Ты думаешь, полиция пойдет против Волохова? Он же им зарплату платит. Он же их начальников кормит. Они приедут, посмотрят, скажут: «Это семейное, разбирайтесь сами», и уедут.
— Тогда я пойду к адвокату, — не сдавалась Катя. — Есть же правозащитники. Есть…
— Есть газеты, есть телевидение, — перебила мать. — А у Волохова есть деньги. И он купит любого адвоката, любую газету, любой телеканал. Ты думаешь, я не знаю? Я на заводе тридцать лет отработала. Я видела, как он людей увольнял, когда они ему не нравились. Как цеха закрывал. Как…
В дверь позвонили. Резко, требовательно, без всякого предупреждения. Ольга Петровна вздрогнула, схватилась за сердце. Катя же, напротив, будто окаменела. Стояла, глядя на дверь, и лицо ее было белым, как та стена, на которую она смотрела.
— Я открою, — сказала она, и голос ее был тверже, чем она сама ожидала.
— Катя, — мать схватила ее за руку. — Может, не надо? Может, скажем, что тебя нет?
— Он знает, что я здесь, — Катя высвободила руку. — Я сама ему адрес сказала. Сама позвала. Теперь поздно отступать.
Она пошла к двери, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла не по короткому коридору материнской квартиры, а по лезвию ножа. За дверью было тихо, но она чувствовала — чувствовала спиной, кожей, каждой клеточкой — что он там, за этой дверью, и ждет. И что от того, как она сейчас откроет, зависит всё.
Она отодвинула задвижку, повернула ключ, потянула ручку. Дверь открылась, и на пороге стоял он.
Дмитрий Сергеевич Волохов был невысок, но широк в плечах, и стоял так плотно, что казалось, занимает собой весь дверной проем. На нем было темно-серое пальто, дорогое, из тонкой шерсти, расстегнутое, под ним — черный костюм, белая рубашка, без галстука, верхняя пуговица расстегнута, открывая мощную шею. Лицо у него было крупное, с тяжелой челюстью, прямым носом и глубоко посаженными глазами, цвет которых в темноте коридора было не разобрать. Волосы темные, коротко стриженные, с легкой сединой на висках. Он смотрел на Катю спокойно, даже равнодушно, но в этом равнодушии чувствовалась такая сила, такая уверенность, что у Кати на секунду перехватило дыхание.
— Добрый вечер, — сказал он, и голос его — низкий, чуть хрипловатый — прозвучал в тишине подъезда, как удар барабана. — Катерина, верно?
— Катя, — поправила она, и этот маленький, почти детский протест против официальности ее имени вдруг рассмешил ее саму. — Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич.
— Можно просто Дмитрий, — он чуть склонил голову, и в этом жесте не было ни поклона, ни насмешки, только странная, почти звериная внимательность. — Пригласите?
Катя посторонилась, и Волохов вошел. Он двигался бесшумно, несмотря на свой вес, и сразу заполнил собой маленькую прихожую, где пахло капустным пирогом и старыми коврами. Ольга Петровна стояла в дверях кухни, и лицо ее было серым, руки дрожали.
— Здравствуйте, — сказала она, и голос ее прозвучал тонко, пискляво, совсем не так, как она хотела. — Проходите в комнату.
— Благодарю, — Волохов кивнул, прошел в гостиную, огляделся. Взгляд его скользнул по серванту со слониками, по вязаным салфеткам на телевизоре, по старому ковру на стене, и Катя вдруг остро почувствовала, как бедна, как убога эта квартира, как все здесь выдает их жизнь — неустроенную, тяжелую, полную лишений.
— Садитесь, — сказала она, показывая на диван. — Чай? Кофе?
— Кофе, если можно, — он сел, и диван прогнулся под его весом. — Черный. Без сахара.
Катя кивнула, вышла на кухню, и Ольга Петровна скользнула за ней, шепча на ухо:
— Ты посмотри на него. Сидит, как у себя дома. Раскомандовался.
— Мам, он гость, — Катя поставила турку на плиту, зажгла газ. — Я его позвала. Значит, я должна его принять.
— Гость, — Ольга Петровна скрестила руки на груди. — Хороши гости. Проигрывают чужих жен в карты, а потом ходят в гости.
— Мам, — Катя повернулась к матери, и в глазах ее была такая мольба, что Ольга Петровна замолчала. — Пожалуйста. Я сама. Хорошо? Я сама с ним поговорю.
— Как знаешь, — мать вздохнула, взяла с полки чашку, самую лучшую, с золотым ободком, и поставила на поднос. — Но я буду рядом. Если что…
— Если что, я крикну, — Катя улыбнулась, но улыбка вышла кривой, натянутой.
Она вошла в комнату с подносом, поставила чашку перед Волоховым. Он взял ее, отпил маленький глоток, и Катя заметила, что руки у него большие, сильные, с коротко стрижеными ногтями, и на мизинце — золотой перстень, тяжелый, старинной работы.
— Хороший кофе, — сказал он, ставя чашку на блюдце. — Домашний.
— Мама варит, — Катя села напротив, на табуретку, и почувствовала, как колотится сердце. — Дмитрий Сергеевич… я хотела поговорить с вами о…
— О вчерашнем, — закончил он за нее. — Я знаю. Слушаю.
Он смотрел на нее, и этот взгляд — спокойный, немигающий — заставлял ее чувствовать себя маленькой, прозрачной, как стекло. Она вдруг поняла, что он видит всё: и ее дешевый свитер, и отсутствие косметики, и то, как дрожат ее руки, которые она спрятала под стол.
— Мой муж не имел права меня ставить, — сказала она, и голос ее прозвучал тверже, чем она ожидала. — Я не его собственность. Я человек. И я не собираюсь быть вещью, которую передают из рук в руки.
— Я знаю, что Вы не вещь, — Волохов откинулся на спинку дивана, и на лице его появилась легкая усмешка. — Вещи не звонят и не назначают встреч. Вещи не смотрят на меня так, как вы сейчас.
— Как? — Спросила Катя, и вдруг почувствовала, что краснеет.
— Как равная, — сказал он. — Это редкость. И это дорогого стоит.
— Я не продаюсь, — Катя сжала кулаки под столом, чтобы он не заметил, как они трясутся. — Я пришла сказать, что ваш долг — это между вами и Андреем. Я к нему не имею отношения. И я не собираюсь его оплачивать.
— Вы правы, — неожиданно легко согласился Волохов. — Ваш муж — идиот. Это я понял еще вчера, когда он поставил вас на кон. Нормальный мужик никогда не поставит свою женщину. Только последний лох.
— Тогда зачем вы приняли ставку? — спросила Катя, и в голосе ее прозвучала та самая прямота, которая так пугала мать, когда она была маленькой.
Волохов помолчал, глядя на нее, и Катя почувствовала, что он впервые за весь разговор видит в ней не женщину, не должницу, а человека.
— Потому что я хотел вас, — сказал он просто. — Я хотел вас с того самого корпоратива, где вы разливали чай и смотрели на всех с таким… презрением, что ли. Или усталостью. Я не понял тогда. Но я понял, что хочу Вас узнать.
— И вы решили, что лучший способ — купить меня? — Катя встала, и в глазах ее вспыхнул гнев. — Как вещь? Как… как проститутку?
— Я решил, что Ваш муж сам предложил, — Волохов тоже встал, и Катя вдруг почувствовала, какой он большой, как много места занимает в этой маленькой комнате. — Я не крал. Я не насиловал. Я просто сказал «да», когда он сказал «ставлю жену». Если бы он не предложил, я бы никогда… — он замолчал, покачал головой. — Но он предложил. И я увидел шанс. Простите. Я знаю, это звучит мерзко. Но я не умею притворяться.
— Вы хотите, чтобы я вас за это похвалила? — Катя усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Волохов на мгновение отвел взгляд. — За честность?
— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — он сделал шаг к ней, и Катя невольно отступила, уперлась спиной в сервант. Слоники на полке закачались, и один, самый маленький, упал и разбился. Звон стекла прозвучал в тишине, как выстрел.
— Осторожно! — Ольга Петровна влетела в комнату, увидела разбитого слоника, и лицо ее исказилось. — Это же… это же память…
— Простите, — Волохов наклонился, собрал осколки, и Катя с удивлением увидела, как эти большие, сильные руки бережно собирают битое стекло. — Я возмещу. Пришлю новый. Такой же. Или лучше.
— Не надо, — Ольга Петровна выхватила осколки, и в глазах ее стояли слезы. — Не надо ничего. Уходите.
— Мам, — Катя подошла к матери, обняла ее. — Иди на кухню. Я сама.
— Я сказала, уходите, — Ольга Петровна смотрела на Волохова, и в глазах ее был страх и ненависть. — Вы пришли в мой дом. Вы разбили мою память. Вы…
— Мам, — Катя развернула мать к двери, подтолкнула. — Иди. Пожалуйста. Я справлюсь.
Ольга Петровна вышла, и Катя закрыла за ней дверь. Повернулась к Волохову. Он стоял посреди комнаты, держа в руке маленький осколок, и смотрел на нее.
— Я не хотел, — сказал он. — Я не хотел портить ваши вещи. Я не хотел пугать Вашу мать. Я хотел только поговорить.
— Говорите, — Катя скрестила руки на груди. — Но быстро. И без угроз.
— Без угроз, — он кивнул, опустился на диван, и Катя заметила, что он устал. Не сейчас, не сегодня, а вообще — устал от жизни, от власти, от денег, от женщин, которые смотрели на него с вожделением или страхом, но никогда — как равные. — Я не собираюсь вас забирать силой. Я не собираюсь шантажировать вас долгом вашего мужа. Я вообще не собираюсь делать ничего, что вы не захотите.
— Тогда зачем вы пришли? — спросила Катя, садясь напротив.
— Чтобы предложить вам выбор, — он посмотрел на нее, и в глазах его — серых, холодных, как зимнее небо — вдруг появилось что-то живое. — Я могу простить долг. Скажу вашему мужу, что игра была нечестной, или что я пошутил, или что угодно. Он будет свободен. И вы будете свободны. Вы разведетесь, найдете другого, будете жить, как жили. А я… я останусь при своем.
— Но? — Катя почувствовала, что это «но» повисло в воздухе, как капля перед дождем.
— Но вы не будете жить, как жили, — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Ваш муж — идиот. Он проиграет еще. Не вас, так деньги. Он проиграет всё, что у него есть, потому что он игрок. А вы будете тянуть его, как ведро с водой, пока не утонете сами. Я таких женщин видел много. Они все кончают плохо.
— А если я не уйду от него? — спросила Катя, хотя сама уже знала ответ.
— Тогда вы будете жить в этой квартире, — он обвел рукой комнату, и в этом жесте не было презрения, только констатация факта. — С мамой. Без мужа. Без денег. Без будущего. Вы будете работать на заводе, как Ваша мать, получать копейки, стареть раньше времени, и каждый день будет похож на предыдущий, как две капли воды.
— А если я соглашусь на Ваше предложение? — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Что тогда?
— Тогда Вы переедете ко мне, — сказал он, и в голосе его не было радости, только спокойная уверенность. — В мой дом. Вы будете жить в комфорте. Я обеспечу Вас. Я дам вам образование, если захотите. Я научу вас тому, что умею сам. А взамен… взамен я попрошу только одного.
— Чего? — Спросила Катя, хотя уже знала.
— Будьте рядом, — он сказал это просто, без пафоса, и Катя вдруг поняла, что он не лжет. Что он действительно хочет не тело, не игрушку, а что-то другое — может быть, ту самую жизнь, которую сам себе не смог построить. — Я одинок, Катя. У меня есть деньги, власть, связи. У меня нет семьи. Жена умерла, детей бог не дал. Я устал быть один.
— И вы решили купить себе жену? — Катя усмехнулась, но в этой усмешке уже не было той остроты, что раньше. — Как вещь?
— Я предлагаю вам сделку, — он поднял руку, и Катя заметила, что перстень на его пальце переливается в свете торшера. — Вы получаете свободу от мужа-идиота, от нищеты, от серой жизни. А я получаю… компанию. Человека, с которым можно поговорить. Который не боится мне возражать.
— А если я не захочу быть с вами? — Спросила Катя. — Если я соглашусь на эту… сделку, а потом пойму, что не могу?
— Тогда вы уйдете, — он пожал плечами. — Я не держу. Я не насильник. Но я надеюсь, что вы не захотите уходить.
— И вы простите долг Андрея? — Уточнила Катя. — Вы не будете его преследовать?
— Мне не нужен ваш муж, — Волохов поморщился, как от зубной боли. — Мне нужны вы. Если Вы согласны, я подпишу бумаги, что долг погашен, и мы больше никогда не вспомним об этом идиоте.
— А если я откажусь? — Катя встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, под фонарем, стояла черная машина, и в ней, кажется, кто-то сидел. — Если я скажу, что я свободный человек и сама решаю свою судьбу, без ваших сделок?
— Тогда вы будете свободны, — он тоже встал, и Катя услышала, как скрипнул диван. — Я не буду вас преследовать. Я не буду требовать долг. Я просто уйду и больше Вас не побеспокою.
— И всё? — Катя обернулась. — Вы просто так откажетесь от того, что вам причитается?
— Мне ничего не причитается, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти человеческое. — Ваш муж проиграл вас. Но Вы — не карта. Вы — человек. И я не собираюсь играть в игры, которые мне не по правилам.
Он подошел к двери, надел пальто, и Катя вдруг заметила, что на плечах у него лежит седина, как снег, и что он, наверное, старше, чем кажется.
— Подумайте, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я даю вам неделю. Если решите — позвоните. Если нет — не звоните. Я пойму.
— А Андрей? — спросила Катя. — Что будет с Андреем?
— С Андреем? — Волохов пожал плечами. — А что вы хотите? Чтобы я его наказал? Чтобы я разорил его завод, вышвырнул на улицу, заставил плакать?
— Нет, — Катя покачала головой. — Я хочу, чтобы вы оставили его в покое.
— Хорошо, — он кивнул. — Я оставлю его в покое. Но он сам себя не оставит. Игроки, Катя, не меняются. Они проигрывают всё, до последней нитки. И если вы вернетесь к нему, вы проиграете вместе с ним.
Он вышел в коридор, и Катя пошла за ним. Ольга Петровна стояла у двери в кухню, сжимая в руках тряпку, и смотрела на Волохова волком.
— Простите за слоника, — сказал он, открывая дверь. — Я пришлю нового.
— Не надо, — отрезала Ольга Петровна. — Уходите.
Волохов кивнул, вышел, и дверь за ним закрылась. Тишина наступила такая, что Катя услышала, как тикают часы на стене, и как где-то на кухне капает вода из крана.
— Ну? — Спросила Ольга Петровна, глядя на дочь. — Что он сказал?
— Он сказал, что у меня есть неделя, — Катя прошла в комнату, села на диван, и только сейчас поняла, как дрожат у нее руки. — Неделя, чтобы решить.
— Что решить? — мать села рядом, взяла ее за руку. — Катя, что он предложил?
— Он предложил… сделку, — Катя посмотрела на мать, и в глазах ее была такая растерянность, что Ольга Петровна не выдержала, обняла ее, прижала к себе. — Он говорит, что я могу прийти к нему. Жить в его доме. И он простит долг Андрея.
— А если не придешь? — мать погладила ее по голове, как в детстве, когда Катя плакала из-за разбитой коленки.
— Тогда он просто уйдет, — Катя всхлипнула, и слезы, наконец, потекли по щекам, горячие, соленые, долгожданные. — Он сказал, что не будет преследовать. Не будет требовать. Просто оставит нас в покое.
— И ты ему веришь? — Ольга Петровна отстранилась, заглянула в глаза дочери.
— Странно, но верю, — Катя вытерла слезы рукавом. — Он говорил… он говорил так, будто ему действительно нужна не я, а… не знаю. Что-то другое. Может быть, просто человек, который не боится.
— Ох, дочка, — Ольга Петровна вздохнула, встала, прошла к окну. Внизу черная машина уже уехала, и под фонарем снова было пусто. — Богатые люди — они другие. У них свои игры. Свои правила. И ты никогда не знаешь, что у них на уме.
— Он сказал, что я свободна, — Катя подошла к матери, встала рядом. — Что я могу выбирать.
— А ты выбрала? — Мать повернулась к ней.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я не знаю. Я не знаю, что правильно. Вернуться к Андрею? Но я не могу ему простить. Никогда. Он меня продал, мам. Он меня продал, как… как…
— Знаю, дочка, знаю, — Ольга Петровна обняла ее, и они стояли так, две женщины, две судьбы, глядя в темное окно, где отражалась их собственная жизнь — бедная, неустроенная, полная потерь и обид.
— А может, пойти к нему? — Прошептала Катя. — К Волохову? Он богатый. Он сильный. Он… он, кажется, не злой.
— Богатый, — мать усмехнулась. — Это он богатый. А ты что? Ты будешь у него на содержании? Как… как любовница?
— А если я стану его женой? — Катя посмотрела на мать, и в глазах ее блеснул тот самый огонек, который Ольга Петровна знала с детства — огонек упрямства и гордости. — Если я смогу его… изменить? Сделать так, чтобы он меня уважал?
— Ты не изменишь мужика, дочка, — мать покачала головой. — Никогда. Они такие, какие есть. Андрей был игроком — и останется. Волохов привык покупать — и будет покупать. А ты… ты будешь вещью. Всегда.
— А если я стану не вещью? — Катя отстранилась, и в глазах ее горело что-то новое, что-то, что Ольга Петровна не видела никогда. — Если я сама буду решать? Если я приду к нему не как проигранная карта, а как… как партнер? Как равный?
— Равный? — Мать усмехнулась, но в этой усмешке уже не было прежней горечи. — Ты, дочка, и он, Волохов, с его дворцами, вы будете равные?
— Деньги не делают человека, мам, — Катя подошла к серванту, подняла с пола осколок слоника, покрутила в руках. — Он сам сказал, что я смотрю на него как равная. Может, это то, что ему нужно? Не игрушка, а… кто-то, кто его не боится?
— Осторожнее, дочка, — Ольга Петровна подошла, взяла осколок, положила на ладонь. — Эти игры… они опасные. Ты можешь выиграть. А можешь проиграть всё, как… как Андрей.
— Я не Андрей, — Катя посмотрела на мать, и в глазах ее была такая решимость, что Ольга Петровна поняла: решение уже принято. Не сегодня, не сейчас, но оно уже зреет в этой упрямой голове, в этом гордом сердце. — Я не играю. Я выбираю.
— Что ты выбираешь? — спросила мать, хотя уже боялась ответа.
— Я выбираю себя, — сказала Катя. — Свою жизнь. Свою судьбу. Я не хочу больше быть чьей-то вещью. Ни Андрея. Ни Волохова. Ни твоей, мам. Ничьей.
— А если он не примет тебя такой? — Ольга Петровна взяла дочь за руку, сжала. — Если он захочет сломать тебя? Сделать удобной, послушной?
— Тогда я уйду, — Катя высвободила руку, и в этом жесте было столько силы, что Ольга Петровна невольно отступила. — У меня есть голова. У меня есть руки. Я работала всю жизнь, и еще поработаю. А если он меня не сломает… если я смогу…
Она замолчала, глядя в окно, где за стеклом плыла темнота, и в этой темноте ей виделось что-то новое, неизведанное, страшное и манящее одновременно.
— Что ты сможешь? — Прошептала мать.
— Я смогу стать хозяйкой своей жизни, — сказала Катя. — Я не хочу больше быть бедной. Я не хочу больше бояться. Я не хочу, чтобы какой-то мужик решал за меня, что мне делать. Если Волохов даст мне шанс… я возьму его. И я не упущу.
— А если он не даст? — Ольга Петровна покачала головой. — Если он просто захочет тебя… использовать?
— Тогда я уйду, — повторила Катя. — И никогда не вернусь. Ни к нему. Ни к Андрею. Я начну новую жизнь. Свою. Без мужчин, которые решают, что мне делать.
— Ох, дочка, — мать вздохнула, обняла ее, и они стояли так, прижавшись друг к другу, и за окном уже светало, и где-то в городе просыпались люди, которые не знали, что у Кати есть ровно неделя, чтобы решить свою судьбу.
На следующий день Катя поехала на завод. Не к Волохову — к Андрею. Она знала, что он будет там, в своей маленькой мастерской, где стояли три старых станка, и где работали два его друга, такие же неудачники, как он сам.
Она вошла в цех, и запах масла и металла ударил в нос, напоминая о тех временах, когда они с Андреем только начинали, когда верили, что всё получится, что они поднимут этот завод, что жизнь наладится.
Андрей стоял у станка, спиной к ней, и что-то точил. Он был в старом рабочем халате, в кепке, и Катя вдруг с болью подумала, как он постарел за последние годы, как осунулся, как сгорбился.
— Андрей, — позвала она.
Он обернулся, и лицо его, когда он увидел ее, сначала осветилось радостью, а потом потемнело, будто туча набежала.
— Катя, — он выключил станок, снял очки. — Ты… ты пришла.
— Поговорить, — она подошла ближе, остановилась в нескольких шагах. — У нас с тобой разговор.
— Ты вернулась? — Он шагнул к ней, протянул руку, и в глазах его была такая надежда, что Кате стало больно. — Ты простила?
— Нет, — она отступила, и рука его повисла в воздухе. — Я не вернулась. Я пришла сказать, что у меня есть предложение.
— Какое предложение? — Он нахмурился, и в глазах его появился страх.
— Волохов дал мне неделю, — сказала Катя. — Он сказал, что если я приду к нему, он простит твой долг. И оставит тебя в покое.
— И ты пришла сказать, что уходишь к нему? — Голос Андрея сорвался, и он схватился за станок, чтобы не упасть. — Ты… ты хочешь стать его любовницей?
— Я хочу стать свободной, — Катя посмотрела на него, и в глазах ее не было жалости. Только правда. — Ты меня продал, Андрей. Ты. Не он. Ты поставил меня на кон. Ты проиграл. А теперь я сама решаю, что делать с моей жизнью.
— Но ты же не пойдешь к нему? — он шагнул к ней, схватил за плечи, и пальцы его впились в кожу. — Ты же не можешь… ты же моя жена!
— Я была твоей женой, — она сбросила его руки, и в этом движении была такая сила, что Андрей отступил. — Была. Пока ты меня не продал. А теперь я — никто. И я сама решаю, кем быть.
— Катя, прости, — он упал на колени, и Катя увидела, как по его грязным щекам текут слезы. — Прости меня, дурака. Я больше никогда. Я завяжу. Я…
— Не надо, — она покачала головой. — Я уже слышала. Сто раз слышала. И каждый раз верила. Но больше не верю.
Она повернулась, чтобы уйти, и он закричал ей вслед:
— Катя! Если ты уйдешь к нему, я… я не знаю, что я сделаю!
— Ты уже сделал, — она обернулась на пороге. — Ты проиграл меня. А теперь я проиграла тебя. Мы квиты.
Она вышла из цеха, и солнце ударило в глаза, яркое, весеннее, обещающее что-то новое. Она остановилась на крыльце, достала телефон, посмотрела на номер Волохова, который сохранила вчера. Палец замер над кнопкой вызова.
Неделя. У нее есть целая неделя, чтобы решить. Или семь дней, чтобы сбежать. Она не знала, что выберет. Но знала одно: назад дороги нет. И она никогда, никогда больше не будет вещью. Даже если для этого ей придется стать хозяйкой своей судьбы — любой ценой.
Она убрала телефон в карман и пошла прочь от завода, где осталась ее прошлая жизнь, и где, может быть, начиналась новая. А может, и нет. Неделя покажет.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)