Семь минут сорок три секунды. Столько длилась смена Андрея Корнева в ту ночь — от первого гудка до того момента, когда он положил трубку и понял, что сделал что-то, чего не исправить.
Звонок пришёл в 02:17. На табло высветился номер — городской, девятиэтажка на Строителей, дом четырнадцать. Корнев снял трубку сразу, как учили.
— МЧС, слушаю.
— Дым. У нас дым в подъезде. — Голос женский, тихий, будто боится разбудить. — Я открыла дверь, а там... пахнет горелым. Сильно.
— Этаж?
— Седьмой. Но я... я слышала, что лифт не работает уже три дня. И у нас в доме — старики. Тамара Ивановна с восьмого одна живёт, ей восемьдесят два. Ещё дед с четвёртого, он на ходунках.
Корнев уже смотрел в монитор. Два экипажа в смене. Первый — Дёмин — был на Речной, там опрокинулась фура с бытовыми газовыми баллонами. Там уже работали двадцать минут, и конца не было видно. Второй — Пряхин — стоял на базе. Корнев глянул на карту: от базы до Строителей, четырнадцать — двенадцать минут. Это в хорошую погоду. Сейчас март, гололёд, ночь.
— Вы сами вышли из квартиры?
— Нет. Я боюсь.
— Не выходите пока. Закройте дверь плотно. Мы едем.
Он нажал кнопку вызова Пряхина, и тут диспетчерский пульт дал второй сигнал.
Не с Речной. С другого конца города.
Детский сад. Сработала пожарная сигнализация, дежурный сторож не отвечает на телефон. По регламенту — обязательный выезд. Никакого выбора: детское учреждение, ночь, неизвестность.
Пряхин снял трубку раньше, чем Корнев успел что-то сказать.
— Слышу, Андрей Васильевич. Куда?
Корнев посмотрел на первый адрес. Строителей, четырнадцать. Седьмой этаж. Женщина с тихим голосом. Лифт не работает три дня. Тамара Ивановна с восьмого — одна.
Потом посмотрел на второй. Детский сад.
— Детский сад, — сказал он. — Сигнал сработал, сторож не отвечает. Улица Гагарина, восемь.
Пряхин не переспросил. Уже через сорок секунд на мониторе мигнул значок выезда.
Корнев вернулся к первому звонку. Женщина всё ещё ждала.
— Машина едет, — сказал он. — Ближайший свободный экипаж. Ориентировочно двенадцать-пятнадцать минут.
— Двенадцать минут?
— Второй экипаж занят на серьёзном происшествии. Это лучшее, что у нас есть сейчас.
Молчание. Потом:
— Ладно.
Она не бросила трубку. Просто замолчала.
Корнев не положил трубку тоже. Он держал её и смотрел на монитор, где Пряхин двигался в сторону детского сада — маленький мигающий треугольник на карте города.
Следующие семь минут Корнев потом восстанавливал по записям. Не потому что забыл — потому что хотел убедиться, что не ошибся в хронологии.
02:19 — он снова набрал Дёмина на Речной. На этот раз лично, не через диспетчера.
— Виктор, у меня ситуация. Жилой дом, задымление, девятиэтажка, лифт не работает, на верхних этажах старики одни.
— Андрей, я понимаю. — Дёмин говорил ровно, без суеты, голос как у человека, который работает и одновременно несёт тяжёлое. — У нас тут четыре баллона под давлением и один уже дал трещину. Если я уйду сейчас — здесь может стать хуже, чем там. Ещё минут двадцать, никак не меньше.
— Я понял.
02:21 — звонок от женщины с Строителей. Он взял сразу.
— Дым стал гуще. Я чувствую его под дверью.
— Полотенце под дверь. Мокрое, если есть возможность намочить. Вы на седьмом, правильно?
— Да.
— Не открывайте дверь. Экипаж уже в пути.
— А Тамара Ивановна? Она на восьмом. Ей никто не позвонил.
— У вас есть её номер телефона?
— Нет. Мы только в лифте здоровались.
Корнев записал это в журнал. Потом попробовал найти телефон квартиры на восьмом этаже дома четырнадцать по Строителей через базу управляющей компании. База не отвечала — ночь, никого. Он позвонил на круглосуточный номер УК. Там взяли трубку через три минуты — охранник, который не имел доступа к базе жильцов.
02:24.
Пряхин вышел на связь сам.
— Детский сад чисто. Сигнализация сработала ложно, сторож спал в подсобке, не слышал телефон. Возвращаюсь.
— Строителей, четырнадцать, — сказал Корнев немедленно. — Там задымление, девятый подъезд, лифт не работает. Люди на верхних этажах. Давай.
— Принял. Двенадцать минут.
Двенадцать.
Те же двенадцать, что и семь минут назад.
02:24. Пряхин разворачивается у детского сада и едёт на Строителей.
Корнев снова взял трубку и набрал женщину с седьмого.
Занято.
Он набрал ещё раз.
Занято.
Третий раз — то же самое.
Либо она говорит с кем-то ещё — с дочерью, с соседями, с кем угодно. Либо телефон выпал. Либо она вышла в коридор, и линия оборвалась.
02:27. Он попробовал ещё раз. Длинные гудки. Никто не взял.
За следующие четыре минуты он позвонил туда шесть раз.
На седьмой — ответила.
— Я была у соседки снизу. Постучала ей, у неё есть телефон Тамары Ивановны. Мы ей позвонили.
— Она ответила?
— Да. Она не чувствует запаха. Говорит, что у неё нет обоняния — после болезни три года назад. Она ничего не знала.
— Хорошо. Попросите её оставаться в квартире. Дверь не открывать. Экипаж уже едет.
— Откуда дым, вы знаете?
— Пока нет. Выясняем.
02:34. Пряхин на Строителей, четырнадцать.
02:34:40. Пряхин вышел на связь.
— Горит мусоропровод. Второй и третий этаж, задымление на лестничной клетке до пятого. Выше — дым слабый, но есть. Работаем.
— Люди эвакуированы?
— Работаем, — повторил Пряхин. Это значило: нет ещё.
Следующие двадцать минут Корнев провёл с трубкой в руке, переключаясь между Пряхиным, звонками от жильцов, которые начали просыпаться и выходить в коридор, и попытками дозвониться до управляющей компании — чтобы кто-то поднялся к Тамаре Ивановне с восьмого и помог ей спуститься.
Тамару Ивановну эвакуировали в 02:51. Её вывел сосед со второго этажа — сам, без просьбы, просто потому что шёл вниз и увидел, что дверь на восьмом открыта и старуха стоит в проёме с сумочкой в руках, одетая, будто давно ждала.
Потом оказалось, что она оделась, как только женщина с седьмого ей позвонила. Просто ждала, кто придёт.
В 03:12 Дёмин закончил на Речной и вышел на связь.
— Как у вас?
— Обошлось, — сказал Корнев.
— Это хорошо.
Дёмин не спросил ничего больше. Он не знал, что именно случилось на Строителях, и Корнев не стал объяснять.
В 03:30, когда смена успокоилась и оба экипажа вернулись на базу, Корнев сел писать рапорт. Он писал медленно, хотя обычно делал это быстро. Несколько раз останавливался и смотрел в окно, за которым уже начинало сереть небо.
В рапорте было написано правильно: оба вызова получены, распределение сил произведено исходя из приоритетов по регламенту, угрозы жизни в детском учреждении при неотвеченном сигнале — высший приоритет, ситуация на Строителей разрешена силами второго экипажа в пределах нормативного времени прибытия.
Всё правильно.
Всё по инструкции.
Корнев поставил подпись.
Потом открыл ящик стола, достал телефон — личный, не рабочий — и набрал номер Пряхина.
— Алё, — сказал Пряхин. Судя по голосу, уже на базе, уже пьёт чай.
— Слушай, — сказал Корнев. — Когда ты приехал. Тамара Ивановна. Её эвакуировали нормально?
— Ну. Сосед вывел. Она сама шла, только медленно. Ничего страшного с ней не было, дым до восьмого почти не добрался.
— Ага.
— А что?
— Ничего. Спокойной ночи.
— И тебе.
Корнев убрал телефон. За окном небо стало совсем светлым — тем ровным серым светом, который бывает в марте перед рассветом, когда ночь уже ушла, а день ещё не решил, каким будет.
На столе лежал рапорт с подписью.
Всё правильно.
Он взял стакан с холодным чаем, сделал глоток и посмотрел на монитор, где оба треугольника стояли на месте — на базе, неподвижные, готовые.
Телефон молчал.
В другие ночи это было хорошим знаком.
В эту ночь Корнев просто смотрел на стакан и думал о том, как женщина с седьмого этажа говорила тихо — так, будто боялась разбудить. И о том, как Тамара Ивановна стояла в дверях с сумочкой, одетая, и ждала.
Просто ждала, кто придёт.
Рассвет добрался до подоконника в 04:20. Корнев к тому времени уже не думал об этом. Или думал, но не так, чтобы это мешало работать.
Смена заканчивалась в восемь.