Зенитки лупили со всех стволов. Из винтовок, автоматов, пулемётов. Самолёт с крестами на крыльях маневрировал над советским аэродромом и никуда не улетал.
«Мы по нему стреляем, а он — никакую. Маневрирует, высоту не набирает и не уходит. Как будто его кто к аэродрому нашему привязал», — вспоминал потом командир дивизии генерал Константин Баранчук.
Вместо того чтобы уйти в сторону немецкой территории, «мессер» пошёл на посадку. Подрулил к стоянке. Замер.
Вооружённые люди бежали к самолёту со всех сторон.
Откинулся фонарь кабины. И на изумлённых бойцов посмотрели два лица: одно — широко улыбающееся, другое — смущённое до крайности. Гвардии старший лейтенант Николай Шутт и его «сообщник» Гарри Мерквиладзе живые, в порядке, только чуть оглохшие от разрывов.
«Ну что сказать? Не Шутт, а шут гороховый», — резюмировал командир дивизии.
Это была не единственная выходка человека, который, кажется, родился не с чувством страха, а вместо него.
Николай Шутт был родом из белорусского посёлка Плещеницы. Обычный паренёк из провинции, который попал на войну и обнаружил в себе редкое качество: ему в кабине истребителя было попросту интересно. Не страшно — интересно.
К 1944 году он уже был опытным лётчиком 12-й гвардейской Знаменской авиадивизии. За плечами — сотни вылетов, воздушные схватки, сбитые самолёты. Таких называли «стариками» — в двадцать с небольшим лет.
Именно с таких людей Леонид Быков и лепил своего капитана Титаренко — Маэстро. Лётчика, у которого смех в голосе даже когда горит двигатель. Шутт был именно таким — до неправдоподобия.
История с трофейным «мессером» случилась не из лихачества. Из любопытства.
На захваченном немецком аэродроме стоял двухместный Bf-109. Немцы бросили его в спешке при отступлении — не успели ни поднять в воздух, ни уничтожить. Самолёт стоял, никому не нужный, и манил.
Какому лётчику не захочется потрогать машину противника изнутри? Посмотреть, как она ведёт себя в воздухе? Понять, на что она способна?
Шутт нашёл способ склонить к этой идее Гарри Мерквиладзе — человека серьёзного и ответственного, будущего Героя Советского Союза. Как именно уговорил — история умалчивает. Но судя по результату, аргументы были убедительными.
Взлетели без предупреждения. Молча.
Зенитные расчёты делали именно то, что и должны: сбивали вражеские самолёты над своим аэродромом. Им никто не сообщил, что крестатый «мессер» пилотирует свой. За несколько минут по самолёту выпустили столько снарядов и пуль, что лётчикам на борту оставалось только маневрировать и молиться.
Приземлились целыми. Чудом.
Командир дивизии отстранил Шутта от полётов «в последний, самый-самый последний раз». Формулировка многозначительная — значит, до этого уже бывало.
Лето сорок четвёртого. Советские войска шли на запад. Район Львова. Гвардии старший лейтенант Шутт выполнял очередное задание над территорией, где ещё шли бои.
Як-1 не вернулся.
Лётчики его звена видели, как самолёт загорелся. Видели, как пилот выпрыгнул с парашютом. Бой шёл над землёй, которую ещё держал противник. До линии фронта — около десяти километров.
На аэродроме ждали. Говорили мало.
Командир полка майор Луганский — тот самый Сергей Луганский, дважды Герой Советского Союза — спросил только одно: в тенниске полетел?
Так точно.
Шутт имел привычку летать в гражданской рубашке вместо положенного обмундирования. Командир его за это ругал регулярно. Но в тот раз эта странность могла обернуться преимуществом: выбросить парашют, снять шлемофон — и вот тебе обычный гражданский, случайно оказавшийся в поле.
Ближе к вечеру на аэродром ворвался танк.
На полной скорости. Через всё лётное поле. Подлетел к стартовой радиостанции, развернулся на месте, встал в облаке пыли.
Командир полка выскочил первым: «А это что за ерунда? Да кто вашу… разрешил!»
Из башенного люка показалась чумазая голова. С широкой улыбкой.
Узнали по тенниске.
Всё, кто был на аэродроме, бросились к танку. Сняли Шутта с брони, обнимали, подбрасывали в воздух. Он стоял на броне и красовался — как ни в чём не бывало.
«Искать меня немцам было некогда, — рассказывал он потом. — Их тогда наши танкисты хвост и в гриву гнали. Они меня и выручили. Домой вот доставили».
Десять километров по вражеской территории — и вернулся на танке. Это не везение. Это характер.
Война заканчивалась. Шутт дошёл до Берлина — в буквальном смысле: последние боевые вылеты он делал над германской столицей весной сорок пятого. Потом была советско-японская война на Дальнем Востоке.
Итог: 430 боевых вылетов, 104 воздушных боя, 18 лично сбитых самолётов противника. Звание Героя Советского Союза.
Цифры внушительные. Но они не передают главного.
В те годы средняя боевая жизнь лётчика-истребителя на советско-германском фронте в периоды активных боёв измерялась десятками вылетов. Дожить до победы, сделав более четырёхсот — это не статистика. Это нечто другое.
В 1950 году Николай Константинович демобилизовался. Переехал в Тирасполь. Работал водителем.
Не генеральская дача, не мемуары, не трибуна. Просто работа. Просто жизнь.
Умер в 1977 году. Ему было около пятидесяти пяти.
Леонид Быков снял «В бой идут одни «старики»» в 1973-м — когда Шутт был ещё жив. Капитан Титаренко получился настолько точным, что люди, знавшие реальных лётчиков той войны, узнавали их в каждой сцене. Не одного конкретного — сразу многих.
Шутт был одним из тех, кого складывали в этот образ.
Человек, который садился на подбитый вражеский самолёт под огнём своих же зенитчиков. Который возвращался из тыла на трофейном танке. Который летал в тенниске, потому что так удобнее.
И который после всего этого просто сел за руль и работал водителем.
Без пафоса. Без позы.
Именно это — и есть портрет поколения.