Маша положила колготки на стол, медленно поднялась.
— На мне не захочет жениться, — сказала она спокойно и провела пальцем по шраму на щеке. — Такая, как я, только пугать.
— Ничего! — Людмила махнула рукой. — Ему баба работница нужна, а не для красоты. Для красоты он бы себе в городе найдет, с силиконом. А тут — своя, деревенская, привычная к труду. И потом, он же тебя еще не видел. Мало ли, может, шрам его не смутит. Мужики, они разные бывают.
— Я не хочу! — твердо сказала Маша.
Людмила мгновенно переменилась в лице. Улыбка сползла, глаза сузились.
— Чего?
— Не хочу я замуж, — повторила Маша. — Мне и здесь хорошо. Я за Маринкой смотрю, хозяйство веду. Никуда я не пойду.
— А кто тебя спрашивать будет? — Людмила встала, шагнула к Маше. — Ты забыла, что ли, что ты мне по гроб жизни обязана? За дом мой сгоревший? За то, что я тебя растила, кормила, одевала? А ты мне как отплатила? Дом спалила!
— Это не я! — Маша отступила, глаза расширились от страха и обиды. — Я не виновата! Я Маринку спасала, сама чуть не сгорела! Сколько можно меня этим попрекать?
— А чем докажешь? — Людмила приблизилась вплотную, от нее разило перегаром. — Свидетели есть? Нету! Значит, ты виновата! И будешь теперь отрабатывать!
Маша попятилась, но Людмила уже схватила ее за косу, дернула с силой. Маша вскрикнула от боли.
— Не трогай Машу! — раздался тонкий голосок.
Маринка стояла в дверях, в ночной рубашке, босиком на холодном полу. Глаза испуганные, но в них горела решимость.
— Спать иди, мелкота! — рявкнула Людмила, не отпуская волос.
— Отпусти ее! — Маринка бросилась к Людмиле, повисла на руке, пытаясь оттащить.
Людмила отмахнулась от нее, как от мухи. Маринка отлетела к стене, ударилась плечом и заплакала.
— Маринка! — закричала Маша и рванулась, пытаясь вырваться, но Людмила держала крепко, тянула за волосы, пригибая голову вниз.
— Слушай сюда, урод..на, — прошипела Людмила, наклоняясь к самому уху Маши. — Замуж пойдешь. Послезавтра приедет жених посмотреть тебя. Чтобы была как картинка — коса заплетена, платье чистое, улыбка на лице. Если все сладится — твое счастье. Если нет — пеняй на себя. Я тебя из дома выгоню, Маринку не увидишь больше, будешь по помойкам ночевать, поняла?
Маша молчала, только слезы текли по щекам, капали на пол.
— Поняла, я спрашиваю?
— Поняла, — выдавила Маша.
Людмила отпустила косу, толкнула Машу к стене. Маша упала на колени, подползла к Маринке, обняла ее.
— Рёву прекратить! — гаркнула Людмила. — Жрать давай! Чего сидите? Накрывай на стол, доставай, что принесла. Гулять будем!
Маша поднялась, вытерла слезы, помогла встать Маринке. Повела ее в угол, уложила обратно, шепнула:
— Спи, маленькая. Все будет хорошо.
— Маша, я боюсь, — прошептала Маринка.
— Не бойся. Я никуда тебя не отдам.
Маша вернулась к столу, начала молча раскладывать принесенную еду. Людмила уже наливала себе вино в граненый стакан, довольно щурилась.
— Вот так-то лучше, — бормотала она. — Заживем теперь, Машка. Мужик богатый, лесник. У него дом хороший, хозяйство, может, и нас к себе возьмет. А этот старый хлам продадим, хоть какие-то деньги.
Маша молчала. Резала колбасу, хлеб, раскладывала по тарелкам. В голове стучала одна мысль: «Как же так? Неужели нет выхода? Неужели я всю жизнь буду у нее в рабстве?»
За окном выл ветер, качал голые ветки. Маша стояла у стола, и ей казалось, что вся жизнь — это темный, бесконечный коридор, из которого нет выхода.
*****
Маша сидела на лавке и смотрела в окно. За мутным стеклом мелькали тени — Людмила бегала по двору, подметала, поправляла забор, хотя забор был старый и кривой и поправлять его бесполезно. Суета поднялась с самого утра. Сегодня приедет тот самый жених, которого Людмила откопала неизвестно где. Посоветовал что ли кто-то, надоумил, что за девку-сироту работящую один человек может очень хорошо заплатить. А если речь шла о деньгах, то Люська обычно теряла последние остатки разума.
— Не сиди столбом! — рявкнула Людмила на Машу, влетая в избу. — Волосы причеши! Платье погладь! Чтоб всё блестело! Смотри у меня!
Маша молча взяла платье — всё то же, Людмилино, старое, с выцветшими цветами. Погладила, надела. Все делала как будто автоматически. Волосы заплела в косу, уложила вокруг головы. На щеке — шрам, никуда не денешь. Маша давно привыкла, но Людмила каждый раз напоминала:
— Лицом бы вышла, кабы не урод…тво. Ну да ладно, мужик, говорят, суровый, ему не до красоты. Лишь бы девка работящая была и молчаливая.
Маша молчала. Она давно научилась молчать, когда Людмила говорит. Это было проще всего.
Маринка сидела в углу, обняв одноглазую куклу, и смотрела на сестру испуганными глазами. Ей было почти одиннадцать, она всё понимала и тоже молчала. В этом доме все молчали, когда Людмила заводилась.
Часа в два дня по деревне пронеслось: едет! Людмила выскочила на крыльцо. Маша вышла следом, прижимая к себе Маринку.
По грунтовке, поднимая пыль, катил чёрный джип. Огромный, тонированный, на высоких колёсах. Такие машины здесь не ездили — здесь ездили на раздолбанных «жигулях» да на тракторах. А это — иномарка, дорогущая, блестящая, как игрушка и огромная как трактор.
Маша почувствовала, как внутри всё сжалось. Кто же это такой?
Джип остановился у калитки. Дверца открылась, и из машины вышел мужчина. Маша даже ойкнула и вздрогнула. Смотрела и не верила своим глазам.
Высокий — под два метра, наверное. Широкие плечи обтянуты чёрной кожаной курткой. Дорогие ботинки, тёмные брюки. Лицо грубое, жёсткое, с тяжёлой челюстью и глубокими складками у рта. Волосы короткие, с проседью на висках. Глаза — тёмные, почти чёрные, смотрят цепко, холодно, будто сканируют всё вокруг. На шее — тонкий шрам, едва заметный. Взгляд такой, что хочется провалиться сквозь землю, да потом еще долго дрожать от страха.
Таким взглядом смотрят люди, которые много видели, многое прошли и никого не боятся.
Рядом с ним стоял водитель — молодой парень в камуфляже, с квадратной челюстью и настороженным взглядом. Он оглядел улицу, двор, крыльцо — и замер, готовый к любому движению.
Людмила аж поперхнулась. Такого жениха она не ожидала. Она-то думала, приедет какой-нибудь лесник на уазике, простецкий мужик, которого можно обвести вокруг пальца да побольше денег срубить, а тут... такое.
— Иван Петрович? — пролепетала Людмила, вытирая вспотевшие руки о фартук. — Здравствуйте, проходите, пожалуйста... Мы уж заждались...
Мужчина кивнул — коротко, без улыбки — и пошёл к крыльцу. Шёл тяжело, неспеша, уверенно, как хозяин. Водитель остался у машины, прислонился к капоту и достал сигарету, но не закурил — просто крутил в пальцах, глядя по сторонам.
Маша посторонилась, пропуская гостя в дом. Когда он проходил мимо, она почувствовала запах дорогого парфюма, табака и ещё чего-то неуловимого, опасного. И встретилась с ним взглядом.
Чёрные глаза остановились на ней всего на секунду. Но за эту секунду Маша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх — нет. Что-то другое. Будто её просканировали, оценили, изучили. И в этом взгляде не было ни похоти, ни презрения. Был холодный, расчётливый интерес.
— Это Маша, — затараторила Людмила, суетясь вокруг гостя. — Дочка моя, ну, не родная, но я её вырастила, воспитала... Девка работящая, не ленивая, всё умеет… Рот держит на замке. Слова от нее не услышите, пока не позволите сказать., а еще она…
— Помолчи, — сказал Иван Петрович негромко, и Людмила заткнулась на полуслове.
Он прошёл в горницу, сел за стол — не спрашивая, как хозяин. Оглядел избу: старые иконы в углу, выцветшие занавески, скрипучие половицы. Потом перевёл взгляд на Машу.
— Сядь, — сказал он.
Маша села на лавку у окна, прижимая к себе Маринку. Маринка вцепилась в её руку и не дышала.
— А это кто? — кивнул Иван Петрович на девочку.
— Сестра моя, — тихо сказала Маша. — Маринка.
— Сколько лет?
— Одиннадцать.
Он кивнул, будто что-то отметил про себя. Потом снова посмотрел на Машу. Долго, внимательно. Маша не выдержала, опустила глаза.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Маша подняла глаза. Встретилась с ним взглядом и поняла, что не может отвести. Что-то было в этом человеке такое, что приковывало, не отпускало. Опасное. Сильное. Настоящее.
— Шрам откуда? — спросил он, кивнув на её щеку.
— Пожар был, — ответила Маша. — Я сестру из огня выносила.
— Сама чуть не сгорела?
— Чуть не сгорела.
Иван Петрович снова кивнул. В глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли интерес. Трудно было понять. Он только вздохнул и уставился на свои руки.
— Иван Петрович, может, чайку? — залебезила Людмила. — Мы тут пирогов напекли...
— Выйди, — сказал он, не глядя на неё.
— Чего? – глупо улыбнулась Людмила, у которой все пошло не по плану.
— Выйди, я сказал. И девчонку забери. Поговорить надо.
Людмила замялась, но спорить не посмела. Схватила Маринку за руку и вытащила на улицу. Маринка обернулась на пороге, посмотрела на Машу испуганно — и дверь закрылась.
В избе стало тихо. Маша сидела, не поднимая глаз. Иван Петрович молчал, и это молчание было тяжёлым, давящим. Наконец он заговорил:
— Значит, так, Маша. Твоя мачеха много чего здесь наговорила. Про то, какая ты работящая, про то, что дом у неё сгорел по твоей вине, про то, что ты ей должна. Я в чужие дела не лезу, но слова для меня ничего не значат. Сам разберусь.
Маша подняла глаза. Он смотрел на неё, и взгляд его был уже не таким холодным. Чуть-чуть, самую малость, но теплее.
— Я не виновата, — тихо сказала Маша. — Я Маринку спасала. А они... они меня во всём обвинили. И держали как рабыню.
— Знаю, — кивнул Иван Петрович. — Я про эту Людмилу навёл справки. Про Семёна твоего. Про тебя. Знаю, что ты из детдома. Знаю, что бабка тебя забрала, да померла. Знаю, что ты здесь на побегушках с восьми лет. Знаю почти всё.
Маша смотрела на него и не верила. Он наводил справки? Он интересовался ею? Зачем?
— Я, Маша, человек простой, хоть и не простой, — усмехнулся Иван Петрович. — У меня лесопилка своя. Три цеха, два магазина в городе, связи. Деньги есть. Власть есть. Люди меня боятся — и правильно делают. Я жёсткий, со мной шутки плохи. Но я справедливый. И вранья не терплю.
Он помолчал, достал из кармана дорогую пачку сигарет, но не закурил — просто покрутил в пальцах.
— Мне баба в дом нужна. Не для утех — для порядка. Дом большой, хозяйство, прислуга есть, но нужна хозяйка. Чтоб глаз да глаз. Я думал, возьму какую-нибудь деревенскую, с руками, без претензий. А тут... — он посмотрел на Машу долгим взглядом. — А тут смотрю на тебя и сам не пойму, что со мной.
Маша молчала, боясь дышать.
— Ч…ерт его знает, что такое, — сказал он просто. — Не знаю почему. Шрам этот, глаза испуганные, как у раненого олененка. Сломлена должна быть, но… нет. Не сломалась ты в этом аду. Ладно, посмотрим.
У Маши защипало в глазах. Она быстро отвернулась к окну.
— Значит так. Что я могу тебе предложить? В обиду я тебя не дам. — продолжал Иван Петрович. — Если поедешь со мной, никто тебя пальцем не тронет. Будешь под моей защитой. И Маринку твою заберём, если захочешь. Места хватит. Учиться будет, жить по-человечески. А Людмиле твоей я заплачу. Сколько скажет. И забудем про неё, как про страшный сон.
— А если я не поеду? — тихо спросила Маша.
— Поедешь, — усмехнулся он. — Не потому, что я заставлю. А потому, что здесь тебе жизни нет. А там — есть. Пальцем тебя не трону, пока сама не придешь ко мне.
Маша молчала. В голове крутились мысли: «Кто он? Что ему надо? Почему я? А вдруг хуже будет?» Но где-то глубоко внутри теплилась робкая надежда.Да и все равно, хуже, чем здесь, нигде не будет.
— Думай, — сказал Иван Петрович, поднимаясь. — Завтра приеду. Ответ дашь.
Он вышел, не прощаясь. Маша осталась одна. Сидела и смотрела в одну точку, пока не влетела Людмила…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.