Семен и Людмила примчались как можно быстрее, но поздно. Людмила, увидев пепелище, сначала онемела, а потом заорала так, что в соседних деревнях было слышно:
— Всё! Всё сгорело! Дом! Машина! Трактор! Всё, что нажили непосильным трудом!
Она рвала на себе волосы, каталась по земле, билась в истерике. Семен стоял молча, сжимая кулаки, и смотрел на то, что осталось от их богатства.
А потом они поехали в больницу.
Маша лежала в палате, когда дверь распахнулась и влетела Людмила. Лицо красное, глаза бешеные.
— Это ты! — закричала она, тыча пальцем в Машу. — Ты виновата! Не доглядела! Из-за тебя все сгорело!
— Я… я не знаю, как это случилось, — пролепетала Маша. — Я кур кормила, а когда вернулась…
— Заткнись! — заорала Людмила. — Ты специально это сделала! Да? Ты ненавидела нас! Решила отомстить! Дом подожгла!
— Нет! — Маша приподнялась на койке. — Что Вы! Я Маринку спасала! Я сама чуть не погибла! Вон, видите, — она показала на перевязанную щеку, — я обожглась!
— Подумаешь, обожглась! — Людмила сплюнула. — Царапина! А у меня дома нет! У меня бизнеса нет! Мы теперь нищие!
Она развернулась и вылетела из палаты, хлопнув дверью. Семен, который стоял в коридоре и курил, даже не зашел к дочери.
Когда Машу выписали, она увидела себя в зеркало и чуть не закричала. На правой щеке, от скулы до самого подбородка, тянулся безобразный рубец. Кожа стянулась, покраснела, кое-где была бугристая. Шрам был свежим, ярким, уродливым. Маша долго смотрела на себя. Двенадцать лет, а она уже уродина. Кому она теперь такая нужна?
Дом Семена и Людмилы решили строить заново. Но пока они жили… где? Правильно, у бабы Лены. И начался ад. Каждый день теперь Маша слушала обвинения в свой адрес.
— Ты теперь, Машка, по гроб жизни мне обязана, — начинала Людмила с утра. — Всю жизнь будешь работать на меня. Из-за тебя мой дом сгорел. А то… еще неизвестно, может, ты специально его подожгла?
— Нет, что Вы? — испугалась Маша. — Я ведь сама чуть не погибла. И Маринку вытащила.
— Маринку она вытащила! — кривилась Людмила. — Героиня! Да если б ты не подожгла, вытаскивать бы никого не пришлось!
Баба Лена пыталась защитить внучку:
— Люсь, ну что ты говоришь-то? Ребенок же! Она спасала всех!
— Молчи, старая! — рявкнул Семен. — Не лезь не в свое дело! Сиди и не высовывайся!
Баба Лена замолкала. Что она могла сделать против здорового мужика? Только креститься украдкой да гладить Машу по голове, когда никто не видит.
Стройка нового дома растянулась на годы. Людмила экономила на всем, нанимала дешевых рабочих, сама носилась с чертежами, ругалась с прорабами. А Маша работала. Работала как проклятая. И в школе, и по хозяйству, и с Маринкой, и на стройке, когда требовалось. Она таскала доски, мешала раствор, подавала кирпичи. Ей было двенадцать, потом тринадцать, четырнадцать… А жизнь была одна — каторга.
Иногда, засыпая на печи, под храп бабы Лены и сопение родителей, Маша тихонько молилась. Она не знала толком молитв, просто шептала в темноту:
— Господи, сделай так, чтобы они поскорее построили дом и съехали. Пожалуйста. Я больше не могу.
И каждый день просыпалась с новой надеждой. И каждый день надежда разбивалась о равнодушие отца, злобу мачехи и бесконечную, выматывающую работу.
*****
Время текло медленно, как густой кисель из невкусной муки. Маша просыпалась, делала дела, ложилась спать, и так по кругу. Дни сливались в недели, недели в месяцы. Она и не заметила, как пролетело еще два года.
Новый дом, который Людмила мечтала отстроить за полгода, так и стоял недостроенным. Коробка из красного кирпича с зияющими пустыми окнами, без крыши, без дверей. Во дворе ржавели строительные материалы, кучи песка заросли бурьяном, брошенная бетономешалка сиротливо торчала посреди участка. Стройка замерла. А причина была простая и горькая — Семен запил.
Сначала по чуть-чуть, по выходным. Потом чаще. А когда человек пьет в деревне, он быстро находит собутыльников. В деревенском магазине, где торговали теперь только самым необходимым и спиртным, Семен тусовался с такими же мужиками. Домой приходил злой, с красными глазами, от него разило перегаром так, что Маша, даже если была в другом углу избы, зажимала нос.
Людмила поначалу орала, скандалила, била посуду — какая посуда осталась в бабкином доме, — но потом, глядя на мужа, и сама начала прикладываться. Сначала для храбрости, потом для снятия стресса, а потом и просто так, за компанию.
И теперь почти каждый вечер в маленькой избушке бабы Лены разворачивался один и тот же спектакль.
— Сёма, — говорила Людмила, разливая по граненым стаканам мутную жидкость, — а давай мечтать. Как мы дом достроим. Два этажа! С мансардой! Гостиную сделаем большую, с камином, как у людей.
— Ага, — кивал Семен, принимая стакан. — И баню новую. С бассейном.
— Дурак, какой бассейн в деревне? — Людмила смеялась, но смех был пьяный, с надрывом. — Лучше теплицы новые поставим, импортные. Огурцы круглый год растить будем, в город возить. Разбогатеем, Сёма!
— Разбогатеем, — соглашался он и залпом выпивал.
Маша в это время сидела в углу с Маринкой, делала с ней уроки или просто обнимала, чтобы та не смотрела на родителей. Маринке уже восьмой год пошел, она ходила в школу в соседней деревне, в ту же, куда и Маша.
Бабка Лена сидела на лавке, грела больные ноги у печки и крестилась, глядя на внука и его жену. Она почти не вставала теперь — ноги отказывали, сердце шалило. Маша ухаживала за ней, кормила с ложечки, поила, меняла белье. Баба Лена только вздыхала:
— Ох, Машка, прости ты меня, старую дуру. Зачем я тебя сюда привезла? Лучше б ты в детдоме осталась. Там хоть кормили, и не били.
— Что ты, баб, — Маша гладила ее по сухой, морщинистой руке. — Я же дома. У тебя.
— Дома, — бабка качала головой и снова крестилась.
А вечером, когда бутылка пустела, начиналось второе действие.
— Ты, Семен, все Верку свою любишь! — вдруг выкрикивала Людмила, и глаза ее наливались злобой. — Я знаю! Я все знаю! Она тебе снится!
— Типун тебе на язык, — огрызался Семен. — Какая Верка? Сдо..ла твоя Верка давно.
— А дочь ее, вылитая она! — Людмила вскидывалась и искала глазами Машу. — Глянь! Глянь на нее! Те же глаза, та же коса! Ты на нее глядишь и про Верку вспоминаешь! Да?
— Отстань, — Семен отворачивался, но Людмила уже заводилась.
— А ну, иди сюда, урод…на! — орала она на Машу.
Маша сжималась, прижимала к себе Маринку. Та начинала хныкать.
— Не трогай ее! — вдруг подавала голос баба Лена, но голос был слабый, как комариный писк.
— Молчи, старая! — рявкнул Семен, и бабка замолчала.
Маша вставала и вышла вперед. Она знала — если не выйти, Людмила полезет к бабушке или к Маринке. Лучше уж потерпеть самой.
— Чего тебе? — тихо спросила Маша.
— Чего мне? — Людмила шатаясь подошла к падчерице и схватила ее за косу. — Коса-то какая! Как у Верки! Русая, толстая! Сейчас я тебе ее отрежу, чтоб не напоминала!
— Не надо! — крикнула Маша, вырываясь.
Семен иногда вмешивался, оттаскивал жену, иногда нет. Иногда сам давал Маше подзатыльник — для порядку. А иногда они начинали драться друг с другом, и тогда Маша уводила Маринку на улицу, в холодные сени, и они сидели там, обнявшись, пока буря не стихала.
Утром Людмила просыпалась с похмелья, злая, и орала на Машу за то, что та вчера не убрала, не накормила, не доглядела. Маша молчала. Она давно привыкла. Молчание спасало.
Маша вытянулась, стала высокой, стройной. Коса отросла до пояса — густая, русая, с золотинкой. Она заплетала ее туго, укладывала вокруг головы, чтобы меньше цепляли. Но все равно каждую пьянку Людмила вспоминала про косу.
Шрам на щеке за эти годы побледнел, но все равно был заметен — неровный рубец от скулы до подбородка. Маша смотрела в зеркало и думала: «Хоть это хорошо. Может, хоть поэтому замуж не возьмут и оставят в покое».
Подруг у нее не было. В школе она училась, но после уроков сразу бежала домой всесте с Маринкой — то бабушку кормить, то скотину обиходить. Корову они продали, когда Семен запил, — все равно кормить нечем было, да и ухаживать некому. Остались кур десяток и коза — Маша настояла, чтобы оставили, молоко для бабушки и Маринки. Козу Белку Маша очень любила. Белка давала молоко, и Маша поила бабушку парным, добавляла в кашу Маринке.
Людмила иногда, если была трезвая, пыталась командовать, но Маша уже не подчинялась слепо. Научилась огрызаться, уворачиваться. Один раз даже замахнулась на Людмилу половником, когда та полезла бить Маринку. Людмила оторопела, отступила, но затаила злобу.
А потом Семена посадили.
Случилось это внезапно. Как гром среди ясного неба, хотя небо уже давно было пасмурным. В тот день Семен ушел в магазин с утра и не вернулся к вечеру. Людмила сначала ругалась, потом махнула рукой — мало ли, запил где-то. Но через два дня приехали полицейские.
— Гражданка Климова? — спросили у Людмилы.
— Я Климова, — растерялась Людмила. — А в чем дело?
— Ваш муж, Семен Климов, задержан за разбойное нападение и нанесение тяжких телесных повреждений.
Людмила села на лавку. Маша стояла в углу, прижимая к себе Маринку.
— Как... разбойное? — пролепетала Людмила.
— Пьяная драка в райцентре. Избил двоих, одному проломил голову, забрал деньги и телефон. Сядет надолго.
Полицейские уехали. Людмила сидела и молчала. Потом вдруг заплакала — впервые на памяти Маши.
— Ирод проклятый, — завывала она. — Что ж теперь делать? Как жить?
Маша смотрела на нее и не знала — жалеть или радоваться. С одной стороны, отец, как-никак. С другой — от него одни проблемы. Маринка плакала, не понимая, что происходит. Маша успокаивала ее, гладила по голове.
Суд был быстрый. Семену дали восемь лет строгого режима. Людмила ездила на суд, вернулась мрачная, но уже без слез. И как-то сразу присмирела.
Бросила пить. Совсем. Как отрезало. С утра до вечера молчала, ковырялась по хозяйству, Машу почти не трогала. Иногда даже помогала — воды принести, дров наколоть. Маша сначала насторожилась — не к добру такая перемена, — но потом привыкла. Видно, поняла Люська, что теперь она одна. Что без Маши и бабки ей не выжить. Пенсия у бабы Лены копеечная, скотины почти нет, денег нет. А Маша — рабочая лошадь, причем бесплатная.
Но страх, что Людмила снова сорвется, не проходил. Маша все равно старалась лишний раз не попадаться ей на глаза, делала свое дело и молчала.
Баба Лена совсем слегла. Лежала на кровати, худая, прозрачная, дышала с хрипом. Маша сидела рядом, поила с ложечки, меняла простыни. Бабка смотрела на нее мутными глазами и шептала:
— Машка... ты прости меня... за все прости... за жизнь такую... я же тебе счастья хотела...
— Все хорошо, баб, — Маша гладила ее по щеке. — Ты не думай. Ты поправляйся.
— Не поправлюсь, — качала головой старуха. — Чую, отхожу. Ты, Машка, держись. Маринку не бросай. Люська... она баба злая, но без нее вам никак. Терпи.
— Буду терпеть, — кивала Маша.
Бабушка умерла тихо, во сне. Маша пришла утром, а она уже холодная. Стояла над ней и плакала — беззвучно, горько. Последний родной человек ушел.
Похоронили бабу Лену на деревенском кладбище. Людмила организовала похороны — куда деваться, надо. Мужики сколотили гроб, выкопали могилу, поп из соседнего села отпел. Маша стояла в черном платке, Маринка рядом, и обе плакали.
Восемнадцать лет Маше исполнилось через полгода после похорон. День рождения она не отмечала — некому и незачем. Просто проснулась утром, посмотрела на себя в мутное зеркало и подумала: «Ну вот, совершеннолетняя. А жизнь — та же каторга».
Людмила в последнее время снова начала выпивать. Сначала по чуть-чуть, с горя, потом опять втянулась. Маша видела, но молчала — не ее дело. Маринка подросла, ей уже десять, ходила в школу, помогала Маше по хозяйству. Девочка обожала старшую сестру, всюду за ней ходила хвостиком, слушалась с полуслова.
— Маш, а почему ты замуж не выходишь? — спросила однажды Маринка, глядя, как Маша заплетает косу.
— Кому я такая нужна? — усмехнулась Маша, кивнув на свое отражение в стекле. Шрам на щеке, хоть и побледнел, все равно бросался в глаза.
— Ты красивая! — горячо возразила Маринка. — А шрам... ну и что? Ты меня из огня спасла, значит, это геройский шрам.
Маша улыбнулась, обняла сестру.
И вот однажды вечером Людмила вернулась домой поздно. Маша уже уложила Маринку спать и сидела при лампе, штопала Маринкины колготки. Услышала шаги на крыльце, подняла голову.
Людмила вошла, и Маша сразу поняла — пьяная. Глаза блестят, щеки красные, улыбка широкая, но какая-то нехорошая. В руках — большая сумка, из которой торчали свертки.
— Машка! — с порога заорала Людмила. — Принимай гостинцы!
Она вывалила на стол содержимое сумки. Маша ахнула. Колбаса дорогая, сервелат, шоколадные конфеты в коробке, бананы — бананы, которые они видели только по телевизору, — рыба красная, кусок мяса, бутылка вина дорогого.
— Откуда? — только и смогла выдохнуть Маша.
— От верблюда! — Людмила довольно ухмыльнулась, плюхнулась на лавку. — Счастье к нам пришло, Машка. Жених тебе нашелся.
Маша замерла с колготками в руках.
— Что?
— Жених, говорю! — Людмила довольно потерла руки. — Замуж пойдешь. Мужик богатый, не старый еще. Лет тридцать пять. Один живет, в своем доме, с хозяйством. Работящий, непьющий, только нелюдимый. В лесниках работает, в лесу живет, к людям не ходит. А тут, понимаешь, жениться захотел. Ему баба нужна, хозяйство вести, готовить, убирать. А на кой ему молоденькая вертихвостка? Ему работница нужна…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.