Маша сползла с печи. В избе было прохладно, но терпимо. Баба Лена уже развела огонь, и в чугунке грелось молоко. На столе лежал нарезанный хлеб и стояла банка с вишневым вареньем — темным, густым, с плавающими ягодами.
— Ешь давай, — бабка подвинула к ней кружку с парным молоком.
Маша взяла хлеб, намазала вареньем, откусила. Вкусно. Домашнее, не то что в детдоме. Она с аппетитом умяла два куска, запила молоком.
— Ну, пойдем, — баба Лена оделась, повязала платок, взяла свою палку.
Они вышли на улицу. Утро было серое, морозное. Снег поскрипывал под ногами. Прошли через всю деревню — мимо таких же покосившихся домиков, мимо колодца с журавлем, мимо магазина, возле которого уже толпились мужики с сигаретами. Баба Лена здоровалась, мужики кивали, провожая Машу любопытными взглядами.
Наконец они подошли к дому Людмилы. И Маша ахнула.
Это был не дом, а настоящий особняк. Двухэтажный, из красного кирпича, с большой застекленной верандой. Крыша железная, крашеная зеленой краской, блестит на солнце. Забор высокий, из профнастила, с коваными воротами. За забором виднелись постройки: длинный коровник, свинарник, несколько сараев, большая баня из бруса.
А во дворе, прямо посреди утрамбованной площадки, стояла иномарка — темно-синий универсал, рядом с ним новенький трактор «Беларусь» с кабиной.
Маша даже рот открыла от удивления. Она ожидала увидеть что-то похожее на бабушкин дом, ну, может, чуть побольше. А тут — целое поместье!
Баба Лена толкнула калитку, и они вошли во двор. Из будки выскочила огромная овчарка, залилась лаем, но, увидев бабу Лену, завиляла хвостом и успокоилась. Из дома вышла женщина. Высокая, статная, с пышной грудью и крутыми бедрами, одетая в дорогой спортивный костюм. Волосы убраны в высокий хвост, на лице — яркая помада, брови в ниточку. Это и была Людмила, Люська.
— О, пришли, — без особой радости сказала она, разглядывая Машу с ног до головы. — Заходите.
В доме было тепло, даже жарко. Маша огляделась. Большая прихожая, ламинат на полу, вешалка с кучей курток. В углу стоит детская коляска. Из прихожей дверь вела в гостиную, где Маша увидела огромный кожаный диван, стенку с хрусталем, ковер на стене и большой телевизор в углу. У камина, который был выложен из натурального камня, сидел мужчина в майке-алкоголичке и спортивных штанах. Он подбрасывал в огонь полешки. Это был отец.
Маша вгляделась в него. Высокий, плечистый, с толстой шеей и крупными, тяжелыми руками. Лицо грубое, небритое, с мясистым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Когда он повернулся, Маша увидела татуировки на пальцах — какие-то буквы и цифры.
Увидев вошедших, Семен тяжело вздохнул, воткнул сигарету в пепельницу и буркнул:
— Забирай, Люсь. Притащили.
— Вылитая Верка! — прошипела Людмила, оглядывая Машу так, будто та была не человеком, а бракованным товаром. — Те же глаза, тот же нос. Господи, Семен, лучше бы отказался ты от нее. Будет мелькать тут, о мамаше своей напоминать. Раздражать меня только будет.
— Да ладно, Люсь, — отец достал новую сигарету, прикурил от горящей спички. — Помогать с Маринкой будет. А нам работник нужен.
— Какая от нее помощь? — Людмила подошла ближе, бесцеремонно схватила Машу за подбородок, повертела головой. — Ты посмотри, какая она худая?! Одни кости. Больная, может? Такую страшно к дитю подпускать. Еще заразу какую принесет.
Маша стояла ни жива ни мертва. От мачехи пахло дорогими духами, смешанными с запахом табака. Руки у нее были холодные и влажные.
— Не больная я, — тихо сказала Маша. — Я здоровая и… сильная.
— Сильная, — усмехнулась Людмила. — Гляди, Семен, она еще и разговаривает. Ну, ладно. Раз привезли — куда деваться. Бабка, — обратилась она к Елене Захаровне, — ты это, в курс дела ее введи. Чтобы завтра с утра была здесь. У нас дел невпроворот.
Баба Лена кивнула, но ничего не сказала.
Маша смотрела на отца. Он даже не подошел к ней, не поздоровался, не погладил по голове. Сидел у камина, курил и смотрел в огонь. Как будто ее здесь не было.
— Ладно, пойдем, Машка, — баба Лена потянула ее к выходу. — Проводила, показала. Завтра придешь.
На обратном пути Маша молчала. Все внутри у нее кипело. Она думала: «Ничего. Я им докажу. Я буду стараться. Они увидят, какая я хорошая, и полюбят меня».
Следующие два года пролетели как один долгий, тяжелый день.
Каждое утро Маша вставала затемно. Баба Лена уже топила печь, готовила нехитрый завтрак. Маша быстро ела, собирала рюкзак с учебниками и бежала в школу, которая находилась в соседней деревне, в трех километрах. В любую погоду — в дождь, в снег, в мороз — она бежала по обочине, чтобы не опоздать.
В школе Маша училась хорошо. Старалась. Учителя ее хвалили, но с одноклассниками отношения не складывались. Местные ребята знали, кто она такая, и иногда дразнили «детдомовской» или «приемышем». Но Маша не обращала внимания. У нее не было времени на обиды.
После школы она бежала не домой, а к отцу. В дом Людмилы. Там ее уже ждали.
— Явилась — не запылилась, — встречала ее Людмила. — Маринка не кормлена, пеленки грязные, в доме не прибрано. Чего так долго?
— Так школа же, — пыталась оправдаться Маша. — Уроки были.
— А мне плевать, — отрезала Людмила. — Работай давай.
Маринке было тогда почти три года, и она требовала постоянного внимания. Маша кормила ее, играла с ней, гуляла, укладывала спать, стирала колготки и футболки. Маринка быстро привыкла к старшей сестре и не хотела отпускать ее ни на шаг. «Мая, мая!» — кричала она, когда Маша пыталась заняться другими делами.
— Видишь, — довольно говорила Людмила, — ребенок к тебе привык. Значит, нормально все.
Параллельно Маша помогала по хозяйству. Летом — полола грядки, поливала, собирала ягоды и овощи. Осенью — помогала с заготовками, мыла банки, чистила овощи. Зимой — убирала снег, топила баню, кормила кур и свиней, которые оставались на подворье. Весной — снова огород, теплицы, рассада.
За домом тянулись бесконечные теплицы. Поликарбонатные, длинные, как поезда. В них круглый год росли помидоры, огурцы, зелень. Работали там наемные люди — две женщины из деревни, которым Людмила платила зарплату. Но Маше, конечно, не платили. Она была своя, родная, бесплатная рабочая сила.
— Ты здесь живешь, ешь, пьешь, — говорила Людмила. — С тебя и спрос.
Хотя жила Маша не здесь. Каждый вечер, когда родители возвращались с рынка или с поля, Маша уходила к бабе Лене. Иногда сил не было даже ноги переставлять. Она шла через всю деревню, тащила тяжелый рюкзак с учебниками и падала на лавку. Баба Лена грела ужин, кормила внучку, а потом Маша садилась за уроки. Часто она засыпала прямо за столом, уронив голову на раскрытую тетрадку. Бабка будила ее, заставляла ложиться на печь, но Маша иногда даже раздеться не могла — так и валилась спать в одежде.
По выходным было еще тяжелее. Родители уезжали на рынок рано утром, и Маша оставалась с Маринкой одна на целый день. А иногда и на два дня, если они задерживались в городе. Она и нянька, и повар, и уборщица. Дом большой, комнат много, все нужно убрать, помыть. Маринка капризничает, требует внимания. А Маше еще и за живностью надо присмотреть: куры, свиньи, коровы. Десять коров! Их нужно подоить, накормить, почистить за ними. Хорошо, что с коровами помогал наемный работник дядя Коля, но и на Машу ложилась часть забот.
За три года Маша превратилась из худенькой восьмилетней девочки в поджарую, жилистую девчонку. Она окрепла, плечи развернулись, руки стали сильными. Но лицо оставалось бледным, под глазами залегли темные круги от недосыпа.
Людмила иногда, глядя на нее, цедила сквозь зубы:
— Ишь, вымахало Веркино отродье.
Отец по-прежнему не обращал на Машу внимания. Иногда, правда, мог дать подзатыльник, если что-то не так. Но чаще просто проходил мимо, как мимо пустого места. Он пил. Не каждый день, но часто. Когда напивался, становился буйным, мог раскричаться, размахивать руками. Людмила его не боялась — она сама могла за себя постоять, и Маша видела не раз, как мачеха осаживала мужа одним взглядом. Но доставалось все равно всем.
— Из-за тебя, паск…да, у меня жизнь не задалась, — орал Семен на Машу, если был пьян. — Из-за тебя срок мотал! Если б не ты, Верка бы жива осталась!
Маша молчала. Она давно поняла, что спорить с отцом бесполезно. Только хуже будет. Она опускала голову и ждала, пока шторм утихнет.
Баба Лена старела на глазах. Когда Машу привезли, ей было восемьдесят шесть. Через два года — уже восемьдесят восемь. Ходить стало совсем тяжело, сердце прихватывало, дышала с хрипами. Но она все равно вставала, топила печь, готовила. Маша помогала, чем могла, но времени на бабушку почти не оставалось. Она только прибегала вечером, валилась с ног и засыпала, а утром убегала снова.
Однажды, зимой, баба Лена слегла. Пролежала неделю, Маша ухаживала за ней ночами, а днем бегала к Людмиле. Выжила бабка, поднялась, но с тех пор ходила уже с трудом, опираясь не только на палку, но и на стену. И все чаще говорила:
— Ох, Машка, чую, недолго мне осталось. Ты как без меня будешь?
— Ничего, баб, — успокаивала Маша. — Я справлюсь. Я сильная.
И правда, она привыкла. Ко всему привыкла. К мышам на печи, к холоду в избе, к тяжелой работе, к побоям и оскорблениям. Иногда, правда, просыпалась ночью и вспоминала детдом. Там было чисто, светло, кормили по расписанию, постельное белье меняли по субботам. И никто не орал, что ты виновата во всех смертных грехах. Но Маша гнала эти мысли прочь. Она теперь дома. У нее есть бабушка. Есть отец. Пусть он такой, какой есть, но он же не чужой человек. И маленькая Маринка, которая ее любит. Маринка встречала ее каждый день с криком «Мая пришла!» и кидалась на шею. Ради этого стоило терпеть.
В заботах и хлопотах прошел еще один год. Маше стало двенадцать. И в этот самый год случилась беда.
Это была суббота. Хмурый осенний день, конец октября. Листва с деревьев почти облетела, небо затянуто серыми тучами, моросил холодный дождь пополам с мокрым снегом. Семен и Людмила, как обычно, собирались на рынок. Грузили в машину ящики с помидорами, огурцами, банки с соленьями. Маша, как всегда, оставалась с Маринкой.
— Смотри тут у меня, — строго наказала Людмила, натягивая сапоги. — Чтобы все было чисто, Маринка накормлена, не баловалась. К вечеру будем, если рынок хороший — может, задержимся.
— Хорошо, — кивнула Маша.
Маринка, четырехлетняя пухлощекая девчушка с кудряшками, сидела на полу в гостиной и играла с куклами. Увидев, что мама уходит, она надула губки, но не заплакала — привыкла уже.
Машина урча, выехала со двора. Маша вздохнула. Сегодня предстояло много дел: убрать в доме, вымыть посуду, постирать кое-что из Маринкиных вещей, накормить скотину. И, конечно, следить за Маринкой, чтобы та не нашкодила.
Сначала все шло как обычно. Маша включила телевизор, посадила Маринку смотреть мультики, а сама принялась за уборку. Протерла пыль, подмела, потом пошла на кухню мыть посуду. Маринка периодически прибегала, просилась на ручки, Маша ее обнимала, целовала, отправляла обратно к мультикам.
Часов в одиннадцать Маша собралась готовить обед. Решила пожарить картошку. Зажгла газ на плите, поставила сковороду. Потом вспомнила, что не кормила кур. Схватила ведро с зерном, крикнула Маринке, чтобы сидела смирно, и выбежала во двор.
Курятник был в другом конце двора. Она насыпала зерна, проверила поилки, собрала яйца. Все это заняло минут пятнадцать-двадцать. Когда она вернулась в дом, то почувствовала запах дыма.
Сначала она не поняла, что происходит. Просто запах, и все. Но через секунду увидела: из-под двери, ведущей в гостиную, валит дым. Черный, густой, с едким запахом горелой проводки.
Маша замерла на секунду, а потом закричала:
— Маринка!
Она бросилась к двери, распахнула ее и отшатнулась. Гостиная горела. Загорелся угол у камина — видимо, искра попала на ковер, а может, проводка замкнула. Теперь огонь уже перекинулся на шторы, на диван, жадно лизал стены. В комнате было жарко, дым ел глаза, дышать стало нечем.
Маша в ужасе заметалась, но тут же взяла себя в руки.
— Маринка! — заорала она что есть мочи. — Маринка, ты где?
Из-за гула огня и треска ничего не было слышно. Маша рванула в комнату, прикрывая лицо рукой. Глаза слезились, она почти ничего не видела. Споткнулась о что-то, упала, обожгла ладонь о горячий пол, вскочила.
— Маринка!
И вдруг услышала тоненький плач из угла, где стоял детский диванчик. Маша бросилась туда, нащупала маленькое тельце. Маринка сидела на полу, сжавшись в комочек, и плакала, закрывая лицо руками.
— Пошли! Быстро! — Маша схватила сестру на руки и рванула к выходу.
Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, задыхаясь от дыма. Краем глаза видела, как огонь перекинулся на потолок, как загорелись обои. Выскочила в коридор, оттуда на крыльцо, скатилась вниз по ступенькам и упала прямо в грязь, прижимая к себе ревущую Маринку.
Она лежала на земле, сжимая сестру, и смотрела, как горит дом. Пламя уже вырывалось из окон, крыша задымилась, потом занялась и она. Жар чувствовался даже на расстоянии. Люди сбегались, кто-то кричал, кто-то уже вызывал пожарных. Маша не видела ничего, кроме огня. И только когда приехали пожарные и начали тушить, она почувствовала жгучую боль в лице.
Потом была больница. Маша очнулась на койке, вся перевязанная, с замотанной щекой. Рядом сидела баба Лена и плакала.
— Живая, — шептала она. — Слава тебе, господи, живая.
— Маринка? — спросила Маша пересохшими губами.
— Жива Маринка, жива, — закивала баба Лена. — Испугалась только. А ты, Машка, героиня. Ты ее вытащила. Врачи сказали, еще бы минута — и все. Сгорели бы обе.
Маша закрыла глаза. Щеку жгло нестерпимо.
— А дом? — спросила она.
— Сгорел дом, — вздохнула бабка. — Дотла. Ничего не осталось.
Дом сгорел полностью. Пожарные приехали быстро, но деревянный дом, да еще с такой старой проводкой, выгорел за полчаса. Остались только обгоревшие бревна, черный остов печи и груда пепла…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.