— Бабунь, а почему ты раньше меня из детского дома не забирала? — восьмилетняя Маша тащила тяжелый рюкзак, еле поспевая за бабушкой. Ремни рюкзака, стянутые узлами, больно врезались в плечи даже сквозь куртку, и девочка то и дело перехватывала лямки побелевшими от напряжения пальцами. Елена Захаровна — худая, древняя, но ровная, как палка, старуха — уверенно шла по обочине грунтовой дороги, опираясь на тяжелую самодельную трость. Металлический наконечник трости с глухим стуком входил в подмерзшую за ночь землю, оставляя после себя ровные, глубокие ямки.
— Поспешай, Машка, и молчи. Нечего болтать! Силы теряешь в дороге, а нам еще километра два до деревни тащиться.
— Я не теряю, — надула губы Маша, но прибавила шагу. От быстрой ходьбы сбилось дыхание, и холодный мартовский воздух обжег горло. Она закашлялась, но виду не подала и побежала, переставляя ноги в тяжелых ботинках, которые ей выдали в детдоме перед самой дорогой.
Сколько Маша себя помнит, она жила в детском доме, и никто ее не забирал. Других детей усыновляли, а ее — нет. Маша не понимала почему. Глядя на себя в зеркало, она видела, что не такая уж она и уродина. Даже симпатичная: волосы русые, глаза серые, большие, нос курносый.
Когда в детский дом приезжали супружеские пары, чтобы познакомиться с детьми для усыновления, Маша старалась как могла. Танцевала, рассказывала стихи про мишку косолапого, таскала стулья с места на место, чтобы все видели — она сильная, здоровая, работящая. Она даже улыбалась специально, широко-широко, чтобы были видны все передние зубы, один из которых недавно выпал. Но на нее никто не обращал внимания.
Взгляды приемных родителей скользили по ней, как по пустому месту, и останавливались на других детях — пухлых кудрявых Светках или серьезных мальчиках в отглаженных рубашках. Обидно было до слез! Она забивалась после таких дней в дальний угол спальни и кусала подушку, чтобы никто не слышал, как она плачет.
А потом нянечка — баба Нина — сказала, что у Маши есть родственники… бабушка, отец. Поэтому, мол, ее и не отдают на удочерение. Такое известие было для нее как гром среди ясного неба. Есть родственники? Даже отец? Так почему же она тогда в детском доме? Она долго мучила бабу Нину вопросами, но та только вздыхала и крестилась украдкой: «Мала ты еще, Маша, такие вещи понимать. Подрастешь — узнаешь».
И вот однажды, в обычный серый вторник, воспитательница позвала ее в игровую комнату и сообщила, что к ней бабушка приехала. У Маши чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Может быть, бабушка приехала за ней? Может быть, она заберет внучку, и она, Маша, будет жить теперь дома, в настоящем доме, где пахнет пирогами и есть своя кровать! Вот девчонки обзавидуются. Пока Маша одевала свое самое нарядное, но уже короткое ей ситцевое платье в цветочек и дрожащими руками завязывала большой белый бант, она успела всем в спальне выпалить, что за ней приехали и сейчас заберут домой.
Светка расплакалась от зависти, Танечка надула губы и отвернулась к стенке, а Маша, чувствуя себя героиней, гордо прошла мимо них к двери. Но уже через час Маша вернулась обратно в спальню с кульком конфет, с пакетом, в котором лежали вязаные носки, и в слезах. Никто ее домой не забрал и даже не предложил. Бабушка, Елена Захаровна, поплакала, глядя на нее подслеповатыми глазами, погладила Машу по голове жесткой, шершавой ладонью, сказала: «Худая очень уж», вздохнула и уехала.
Маша всю ночь не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в темный потолок. Она никак не могла понять, почему же ее и не удочеряют, и родственники домой не берут? Где ее мама и почему она не нужна отцу? Да и вообще, как жить дальше, если ты никому не нужна?
Но после этого случая бабушка начала приезжать хоть иногда. Раз в два-три месяца. Привозила конфеты-подушечки или пряники, спрашивала, как Маше живется в детском доме. Но как-то без интереса спрашивала, будто хотела кому-то передать услышанное. По крайней мере, Маша так подумала.
Потому что, когда бабушка расспрашивала и Маша отвечала, старуха закатывала глаза и шевелила губами, беззвучно повторяя Машины слова, как будто хотела запомнить услышанное слово в слово.
Постепенно Маша потеряла всякую надежду, что ее заберут домой. Отцу не нужна, бабка приезжает только «да и ладно». Она перестала наряжаться к бабушкиным приездам и выходила к ней в обычной одежде. Но однажды случилось удивительное. Когда приехала бабушка и Маша, как обычно, уже собралась идти в холл для встреч, воспитательница строго сказала:
— Маш, вещи тоже собирай. Все до одной.
— Зачем? — удивилась девочка, почувствовав, как внутри что-то оборвалось и полетело вниз.
— Домой поедешь. Отец ждет.
У Маши чуть не остановилось сердце. Домой? Отец ждет? Про нее ли это говорят? Может, перепутали с другой девочкой — Машей Козловой из третьей группы? Но никто ничего не перепутал. Домой забирали именно ее — Машу Климову!
Сначала они доехали с бабой Леной до автовокзала на дребезжащем зеленом автобусе, потом долго тряслись в другом, где Машу с непривычки укачало так, что к горлу подступила тошнота, а теперь шли по обочине трассы, которая тянулась куда-то до самого горизонта, и вокруг ни души — только бескрайние поля, грязный мартовский снег на обочине и мерный, успокаивающий стук бабкиной трости.
— Баб, а папа… он какой? — снова спросила Маша, не сдержавшись. Ей очень нужно было представить его: высокий или нет, злой или добрый, есть ли у него усы, как у дядьки из телевизора?
— Непутевый, — пробурчала бабка, не оборачиваясь.
— А мы втроем будем жить? — снова спросила Маша, сглотнув горькую слюну.
— Вдвоем, — вздохнула Елена Захаровна, и этот вздох был таким глубоким, будто выходил из самых пяток.
— Как вдвоем? — Маша остановилась как вкопанная. Во-первых, от удивления, во-вторых, у нее горели огнем ладошки от тяжести рюкзака. Тащить его было очень тяжело, а на спину не наденешь — лямки порваны и связаны узлами, которые теперь впивались в руки.
Елена Захаровна, которая тоже, видимо, очень устала, остановилась перевести дух. Она тяжело оперлась на трость обеими руками и посмотрела куда-то вдаль, туда, где тонкой ниточкой на горизонте виднелись крыши деревенских домов.
— Ты не серчай на меня, Машка. Кабы я была помоложе, давно бы тебя забрала из детского дома. Да старая я уже, не отдавали мне тебя. И Семен, батя твой, запрещал к тебе ездить. Сказано, мол, отрезанный ломоть, и все тут.
— Кто ломоть? — не поняла девочка, хмурясь от напряжения.
— Ты и ломоть! — горько усмехнулась бабушка, по-прежнему глядя куда-то на горизонт. — Жестокий он… батя твой. Зверь, а не человек. Родная кровиночка в приюте, а ему хоть бы хны. Он ведь мне не сын, внук… дочка моя, царствие ей небесное, померла молодой, я его, Сеньку этого, и воспитывала. Подняла, выходила, а он…
— Что он? — Маша больно укусила себя за губу, чтобы заткнуться и больше не перебивать. Баба Лена ведь просила ее молчать, но вопросы так и возникали в голове один за другим, роились, как мошки в летний вечер.
— Ты не перебивай, а слушай! — рассердилась вдруг баба Лена, и голос ее неожиданно стал твердым. — И запоминай! Второй раз повторять не буду, поняла?
Маша только кивнула, часто-часто, чтобы снова не ляпнуть что-нибудь, что не понравится бабе Лене.
— Мать твоя, такая же непутевая, как ты — сирота безродная, — померла при родах. Сердце остановилось, когда тебя рожала. Семен не хотел из роддома тебя забирать, орал, что ему обуза не нужна. Да я уговорила, — баба Лена смахнула слезу, которая застряла в глубоких складках ее морщинистого лица, похожего на печеное яблоко. — Забрали. А он потом меня каждый день упрекал, пилил: «Зачем здесь эта крикунья? На кой она нам? Денег и так нет, а тут еще и на нее траться!» Батя твой обходчиком на железной дороге работал, денег мало зарабатывал, а у меня пенсия — три копейки. А потом… потом, когда тебе два года было, его посадили… батю твоего. За драку хулиганскую. В пьяном угаре, с компанией такой же шпаны, двоих человек искалечил. Одного — Петра Кривого, насмерть почти.
Мне тебя не отдали, хоть и просила, умоляла, в ноги директору детдома кланялась, но… говорят, тебе, бабка, уже семьдесят девятый годок, куда тебе двухлетнего ребенка? Так и осталась ты в детском доме, когда батю твоего посадили.
Маша молчала. Вопросы исчезли из головы все до одного. Она не знала, что сказать. Информации было так много, и она была такая тяжелая для восьмилетнего ребенка, что Маша опешила. Она просто смотрела на бабушкино лицо и слушала, а баба Лена тем временем продолжала:
— Но я приезжала к тебе. Передачи передавала, одежку кое-какую, носки, варежки… сама вязала, ночами. Носки-то тебе передавали? — вдруг нахмурилась баба Лена, строго взглянув на внучку.
Маша только кивнула и снова прикусила язык, теперь уже совершенно случайно, до боли.
— Ну, вот, — с облегчением вздохнула баба Лена, будто сняла камень с души. — Только встречаться с тобой долго не хотела. Думала, сердце не выдержит, разорвется, как гляну на тебя, кровиночку. Потом батя твой освободился, отсидел срок. И не прошло и пары месяцев, женился на Люське — продавщице из нашего сельпо. Люська — вдова Петра Кривого. Того самого, что твой батя искалечил. Он потом через год после драки в реке утоп… то ли сам, то ли помогли — бог весть. Ну да ладно, тебе это без надобности, — махнула рукой баба Лена. — Так вот, у Люськи дом хороший, крепкий, хозяйство: корова, куры, поросенок. Баба она ладная, красивая, только вот скандальная очень. Язык как помело, мужиков своих в гроб загоняла.
— А она драться не будет? — испуганно спросила Маша, представив себе злую, красивую тетку с помелом в руках.
— Не будет, — вздохнула Елена Захаровна. — Ты слушай, слушай и запоминай, я не для красного словца рассказываю! Семен, батя твой, теперь живет в доме Люськи, а я одна — в своем доме на окраине деревни. Мне даже легче без него. Никто не кричит, не скандалит, не требует жрать, а кур я и сама покормить еще в состоянии, да и воды принести по полведерка. Будешь жить у меня!
— Ладно, — согласилась Маша, ничего не понимая. Жить у бабушки? А как же отец?
— Ладно, да не ладно, — снова рассердилась баба Лена. — Подлец он — внук мой. Батя твой! Думаешь, он сам, по доброй воле, дал бы согласие забрать тебя из детского дома? Он ведь хотел написать отказ от тебя окончательный, чтобы мы и не возникали больше, да снова я уговорила, упросила, можно сказать.
— Как это — отказ?
— Не важно, — махнула рукой старуха, но глаза ее стали еще печальнее. — У них с Люськой дочь родилась — Маринка, год уже почти. Нянька им понадобилась, вот и забрали тебя! Нянчить дитё будешь! Люська-то в магазин хочет вернуться, на работу, а дитё куда? В ясли не берут, места нет. А тут ты — родная сестра, бесплатная рабочая сила. Поняла?
— Не знаю, — растерялась Маша. В голове у нее все перемешалось: старая бабка в доме на окраине деревни, отец-зверь, мать, умершая при родах, Люська с помелом, маленькая Маринка, нянька…
— Ладно, пойдем, а то замерзла я. Кости-то уже не греют, — баба Лена подтолкнула Машу в спину, и девочка послушно потрусила по обочине дороги, кряхтя и сопя под тяжестью рюкзака. В голове еще была масса вопросов: «А как же школа?», «А что мне нужно делать?», «А если я уроню Маринку?», «А как же быть нянькой, если жить придется в доме бабы Лены?», но Маша больше не хотела задавать вопросы, потому что голова и так шла кругом.
*****
Когда Маша и баба Лена добрались до деревни, день уже клонился к вечеру. Идти пришлось в гору, поскольку дом бабы Лены располагался с другой стороны пригорка, который никак не обойти — с одной стороны речка, с другой - обрыв.
— Ну вот, Машка, пришли, — выдохнула баба Лена, останавливаясь у покосившегося забора.
Маша подняла голову и увидела небольшой бревенчатый дом, который, казалось, вот-вот завалится набок. Ставни висели криво, одна из них держалась буквально на честном слове. Крыльцо просело, и две ступеньки смотрели в разные стороны, как ноги пьяного мужика. Возле крыльца стояла перевернутая вверх дном старая алюминиевая миска, из которой лениво пил воду тощий рыжий кот. Увидев хозяйку, он поднял голову, зевнул во весь рот, показав розовую пасть, и снова уткнулся носом в миску.
— Заходи, чего встала? — баба Лена толкнула калитку, и та жалобно скрипнула, словно живая.
Вошли во двор. Маша огляделась. Двор был небольшой, утоптанный, кое-где из-под снега проглядывала сухая прошлогодняя трава. Слева виднелся покосившийся сарай, дверь в который была подперта палкой, справа — курятник, откуда доносилось недовольное кудахтанье. Посреди двора стояла большая деревянная бочка, наполовину заполненная водой, покрытой тонкой корочкой льда.
В доме было еще печальнее. В небольшой комнате, которая служила и кухней, и гостиной, было холодно. Холодно настолько, что Маша поежилась в своей куртке. У стены стояла большая русская печь, занимавшая чуть ли не треть комнаты, возле нее аккуратной поленницей лежали дрова, рядом стояла кочерга и старая, закопченная чугунная печурка. В углу висел рукомойник — железная банка с носиком, под ней стояло помятое ведро. На стене висели старые ходики с облупившейся краской, маятник застыл на месте. Пол был деревянный, крашенный когда-то коричневой краской, но сейчас краска облупилась, и кое-где виднелись щели.
Бабка присела на лавку у окна, тяжело дыша, и некоторое время сидела молча, держась за сердце сухой, узловатой рукой. Маша стояла посреди комнаты с рюкзаком в руках и боялась пошевелиться. Наконец баба Лена отдышалась, перекрестилась на темный иконостас в углу и сказала:
— Сейчас печь топить будем. Ты дрова умеешь складывать?
— Нет, — честно призналась Маша.
— А чего умеешь? — бабка прищурилась, глядя на правнучку.
Маша задумалась. Она умела заправлять кровать, мыть полы, дежурить в столовой, чистить картошку. Но дрова? В детском доме было центральное отопление.
— Ну, ничего, — вздохнула баба Лена. — Научу. Бери вон те полешки, — она показала на поленницу возле печки, — и клади в печь. Только не как попало, а клеткой, чтоб воздух проходил.
Маша послушно взяла несколько поленьев. Они оказались тяжелыми, шершавыми, с отставшей корой. Она попыталась сложить их так, как сказала бабушка, но поленья падали, рассыпались, не хотели держаться друг на друге.
— Да не так, ирод, — кряхтя, баба Лена поднялась с лавки. — Давай сюда. Гляди.
Она ловко, привычными движениями сложила поленья маленьким колодцем, сунула внутрь бумагу и бересту, чиркнула спичкой. Огонь весело заплясал, облизывая сухую кору.
— Поняла? — спросила бабка.
— Поняла, — кивнула Маша, хотя ничего не поняла. Но переспрашивать побоялась.
— А теперь давай ужинать, — баба Лена достала из-под лавки кастрюлю, налила в миску мутного супа с парой картофелин. — Ешь. Хлеб бери, вон на столе.
Маша взяла кусок черного хлеба, откусила. Хлеб был жесткий, черствый, но есть хотелось зверски. Она быстро управилась с супом, вытерла миску хлебом дочиста. Бабка смотрела на нее, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на жалость.
— На ночь печь закроем, тепло будет, — сказала она. — Спать будем на печи.
— Хорошо, — кивнула Маша.
Маша слушала вполуха, смотрела на скудную обстановку и думала: «Ничего, я привыкну. Зато я дома. У меня есть бабушка. Есть отец. Все будет хорошо».
Когда печь протопилась, баба Лена закрыла заслонку, постелила Маше на печи и сверху бросила тощее одеяло. Маша забралась наверх. Сначала лежать было приятно — тепло разливалось по телу, расслабляя уставшие за день ноги и руки. Но потом стало жарко. Потом душно. Потом нечем дышать. Она попыталась сползти ниже, но там было холодно. Ворочалась, крутилась, никак не могла найти удобное положение.
А бабка храпела. Громко, на всю избу, с присвистом, с каким-то бульканьем. Маша лежала на спине, смотрела в черное окно и вздрагивала при каждом особенно сильном всхрапе. Ей казалось, что еще немного — и баба Лена захлебнется, задохнется, умрет прямо сейчас, и она останется одна в этом старом, чужом доме.
За окном двигались тени. То ли ветер качал голые ветки дерева, то ли кто-то ходил по улице. Маша вглядывалась в темноту и пыталась угадать. И вдруг прямо перед ее носом, на подушку, с противным писком выскочил кто-то маленький, серый, с длинным хвостом. Мышонок застыл на месте, уставившись на девочку черными бусинками глаз, и мелко-мелко дрожал.
Маша закричала.
Она кричала так, как не кричала никогда в жизни. Высоко, пронзительно, заливисто. Крик метался по маленькой избе, отражался от стен и возвращался обратно. Мышонок от неожиданности шарахнулся в сторону и исчез в темноте.
Баба Лена вскочила как ошпаренная, схватила кочергу и заорала что есть мочи:
— Кто здесь? Что такое? Ишь, шуты окаянные! Машка, ты что ли орешь?
Маша плакала. Слезы текли по щекам, она размазывала их грязными руками и никак не могла успокоиться.
— Там… там мышь! — всхлипывала она. — Прямо на подушку прыгнула!
— Мышь? — бабка опустила кочергу. — Ах ты, господи. Мышь! Делов-то. Мыши тут завсегда живут. Они ж не кусаются, чего ты?
— Я боюсь! — ревела Маша. — Я их боюсь! У нас в детдоме мышей не было!
— Ну, у нас есть, — резонно заметила баба Лена. — Привыкай, Машка. Это тебе не детдом с кафелем. Тут жизнь настоящая. Ложись давай, не ори. Утром вставать рано.
Маша еще долго всхлипывала, но потом усталость взяла свое, и она провалилась в тяжелый, тревожный сон. Снились ей мыши. Огромные, размером с кошек, они сидели вокруг и смотрели на нее своими черными глазами. Утром Маша проснулась от того, что бабка трясла ее за плечо.
— Вставай, соня. Завтракать будем и к Семену пойдем…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.