Вьюга ударила Ивашку в грудь, словно хотела сбить с ног и закопать в сугроб прямо у порога. В завывании ветра слышался тонкий, издевательский смех Нави. Ледяные иглы секли лицо, заставляя щуриться до слез, которые тут же превращались в колючие льдинки на ресницах.
Мальчик поднялся на ноги, судорожно прижимая к животу пустой горшок. В набитых сеном валенках каждый шаг ппо глубокому снегу давался с таким трудом, будто он брёл по дну реки против течения.
Он оглянулся на дом, который выплюнул его, так и не став родным. В оконцах не было света. Чёрная громада избы сливалась с ночью, казалась мёртвой. Стучать в дверь в надежде, что дядя передумает, было бесполезно.
Вытащив из-за пазухи рукавичку, Ивашка надел её на одну руку, обхватил горшок покрепче, поглубже натянул шапку, спрятал подбородок в воротник зипуна и побрёл к околице.
За деревней начинался лес. Обычно зимой он стоял тихий, торжественный, укрытый пушистыми снежными шапками. Но сегодня лес сошёл с ума. Деревья метались в темноте, скрежетали голыми ветвями, словно огромные костяные пальцы пытались разорвать ночное небо. Стволы стонали от мороза.
Снегу намело мальчонке по пояс, тропинки видно не было, но Ивашка хорошо знал дорогу к оврагу — в лес за хворостом его отправляли каждый день. Только вот ночью тут было всё совсем иначе. Страх сковывал сильнее мороза. Мальчик помнил матушкины сказки о том, что в такие ночи леший гонит волков стаями, а злыдни — мелкие, пакостные духи — сидят на ветках и ждут, когда заплутавший путник выбьется из сил.
Вдруг впереди, за кривой сосной, блеснули два жёлтых огонька.
Ивашка замер, перестав дышать. Волки! Сердце ушло в пятки. Мальчик медленно попятился, забыв про холод. Огоньки мигнули, приблизились... И тут луна на мгновение вынырнула из-за рваных туч, осветив поляну.
Огоньки оказались всего лишь светляками-гнилушками на старом пне, который чудом не занесло снегом. Но иллюзия была такой живой, что у мальчика подкосились ноги. Он упал в сугроб и зарыдал беззвучно, глотая слёзы.
— Матушка... — шептал он в красную рукавичку, прижимая её к губам. — Забери меня к себе побыстрее, не дай мучиться. Не дойду я ведь.
Но ответа не было. Только ветер швырнул новую порцию снега ему за шиворот.
Ивашка вспомнил людей, которые взялись заменить ему родителей, но относились к нему хуже, чем чужие. Если он сгинет здесь, его даже не похоронят по-человечески. Просто скажут: «Пропал сирота, ну и слава богу». Эта мысль вдруг разожгла в нём маленькую, слабую искорку упрямства. Не злобы, а простого желания жить вопреки всему.
Он вытер слёзы рукавицей, поднялся и снова зашагал.
Долго ли, коротко ли он брёл — время в метели потеряло смысл. Ноги одеревенели и уже не чувствовали боли, только тупую тяжесть. Ивашка прятал в рукавичку то одну, то другую руку, но пальцы уже начало сводить судорогой.
Наконец, перед ним открылся глубокий провал. Чёрный овраг. Место дурное, гиблое. Говорили, здесь когда-то провалилась под землю целая деревня со всеми жителями. Овраг пугал, но был он огромен, и обойти его у Ивашки не было сил. Судорожно вздохнув, мальчонка начал спуск.
Склон оврага был крутым и скользким. Ивашка не удержался и покатился вниз, чудом не выронив горшок.
На дне оврага ветра почти не было. Но здесь царила другая беда — пронизывающая, липкая сырость. Снег лежал серыми пятнами, а из-под земли курился сизый пар. Пахло серой и гнилой водой.
Ивашка начал карабкаться по противоположному склону, цепляясь непослушными пальцами за корни и кривые ветки кустарника, сползая назад и снова пробираясь выше. Когда он наконец выбрался наверх, сил совсем не осталось. А ведь нужно было ещё пройти старой просекой. Только где её искать в такую метель? Ивашка по эту сторону оврага никогда не бывал.
Метель баюкала выбившегося из сил, замерзающего ребёнка. В её свисте слышался Ивашке голос матушки, её колыбельная. Мальчик свернулся калачиком, глаза начали закрываться.
И тут совсем рядом раздался тяжёлый вздох. Ивашка очнулся и поднял голову.
Прямо перед ним, окружённая стеной мёртвого ельника, стояла Изба.
Она не была похожа на жилище человека. Скорее, на огромный, трухлявый гриб-нарост, вылезший из-под земли. Брёвна почернели от времени и покрылись густым слоем серого лишайника. Крыша давно провалилась внутрь, обнажив кривые стропила, похожие на рёбра огромного зверя. Слепые оконца были забиты снегом.
Мёртвая изба.
Ивашка почувствовал, как по спине побежал холодок, куда страшнее зимней стужи. От этого места веяло вековым одиночеством и затаённой злобой. Домовой, брошенный здесь хозяевами сто лет назад, давно перестал быть добрым дедушкой-суседкой. Без людей, без их тепла и смеха дух дичает. Превращается в лесную нечисть.
Мальчик с трудом поднялся на ноги. Руки дрожали так сильно, что глиняная крышка на горшке тихонько постукивала.
Он сделал неуверенный шаг к крыльцу. Ступеньки сгнили, превратившись в труху. Дверь висела криво, держась на одной петле. Из щелей тянуло... звериным духом. Не медвежьим, не волчьим, а чем-то гораздо более древним и пугающим.
Ивашка протянул руку и толкнул дверь. Она поддалась с жутким, пронзительным скрипом, похожим на стон.
Мальчик переступил порог.
Внутри царил густой полумрак. Снег намело через прорехи в крыше, образуя белые холмики прямо на земляном полу. По углам клубились густые тени.
Посреди избы сидела старая русская печь. Была она вся перекошена, труба обвалилась, но в самом тёмном, глубоком зеве...
Ивашка затаил дыхание.
Там, в глубине, тускло, словно налитой кровью глаз, мерцал одинокий красный уголёк.
Дикий огонь. Первородный. Тот самый, что может возродить очаг в проклятом доме.
Уголёк слабо пульсировал, словно живой. От него не шло тепла, по крайней мере, Ивашка его не чувствовал. Только странный, завораживающий свет, который тянул к себе, как магнит.
Мальчик сделал робкий шаг вперед. Снег захрустел под ногами, и звук этот показался в мёртвой избе оглушительно громким.
И тут же из-под печи донеслось глухое, вибрирующее рычание.
Тень шевельнулась, и из темноты медленно поднялось Нечто.
Невысокое, сгорбленное существо, покрытое жёсткой, свалявшейся серой шерстью, похожей на волчью. Длинные, неестественно худые руки заканчивались кривыми когтями. Лица было не разобрать — только спутанная грива волос да два жёлтых, горящих безумием и ненавистью глаза.
Домовой. Вернее, то, во что он превратился за век одиночества.
Существо оскалило острые, желтоватые зубы и двинулось навстречу мальчику. Из его пасти вырвался пар, обдав Ивашку запахом тлена и старой золы. Оно не собиралось отдавать последнее, что у него осталось — свой огонь, и было готово растерзать любого, кто посмеет на это посягнуть.
Дыхание перехватило, Ивашка попятился. Промелькнула мысль, что лучше замёрзнуть насмерть, чем умереть в муках, когда его будут рвать когти чудовища. А вслед пришло понимание — убежать он не успеет.
Продолжение следует...