Ивашка вжался спиной в прогнивший косяк двери, чувствуя, как труха сыплется ему за воротник. Горшок в руках ходил ходуном, крышка дребезжала, выдавая его животный страх.
Существо, когда-то бывшее хранителем домашнего очага, медленно, по-звериному плавно, надвигалось из полумрака. От него веяло тяжёлой, вековой обидой. Существо не напало сразу. Оно наслаждалось ужасом незваного гостя, как кот наслаждается трепетанием пойманной мыши.
Жёлтые глаза, лишённые белков, светились в темноте фосфоресцирующим светом. В них плескалось безумие существа, которое сто зим подряд слушало только вой ветра в пустой трубе и хруст промёрзших брёвен.
Существо приблизилось к парализованному ужасом мальчику и, вытянув шею, с шумом втянуло в себя воздух, будто обнюхивая человека. Выражение страшных глаз изменилось, будто чудовище было чем-то озадачено. Время застыло, а потом Домовой прохрипел:
— Уходи...
Он развернулся и двинулся обратно, в свою тьму.
Голос не был похож на человеческий. От него у Ивашки заныли зубы. Но то, что он всё ещё был жив, вдруг придало мальчику смелости.
— Мне... мне только огонь нужен, дедушка... — пролепетал мальчик, и голос его сорвался на жалкий писк. Он попытался поклониться, но тело не слушалось. — У нас печь погасла. Замёрзнем мы...
При слове «дедушка» существо дёрнулось, словно от удара плетью. Шерсть на его загривке встала дыбом, превратившись в колючую серую щетку. Домовой резким движением повернулся к Ивашке.
— Замёрзнете?! — взревел дух так, что по избе прокатилось эхо. — Вы?! Люди?!
Он прыгнул. Неуловимо быстро, как тень. В одно мгновение он оказался вплотную к Ивашке. Когтистая лапа, похожая на пучок высохших корней, метнулась вперёд и выбила глиняный горшок из рук мальчика. Горшок отлетел в сторону, ударился о мерзлые доски и покатился, чудом не разбившись. Крышка отскочила, звякнув в наступившей тишине.
Ивашка зажмурился, вскинув руки, ожидая, что сейчас когти разорвут ему горло. Он сжался в комок, приготовившись к боли. «Вот и всё, — мелькнула мысль, удивительно спокойная и прозрачная, как льдинка. — Может, и хорошо. Значит, отмучился».
Но удара не последовало.
Вместо этого Ивашка почувствовал, как вокруг него сгустился воздух, став невыносимо плотным и ещё более холодным.
— Вы бросили меня здесь, — зашипел Домовой прямо над ухом мальчика. — Сто лет. Сто зим. Без свежего хлеба. Без капли молока. Без единого слова. Вы ушли, унеся тепло, а меня оставили гнить вместе с этими брёвнами. А теперь вам нужен мой огонь?
Ивашка приоткрыл один глаз.
Дух нависал над ним. Теперь, смирившись, как ему казалось, с неизбежной гибелью, мальчик успокоился и смог лучше рассмотреть Домового. Под слоем жёсткой серой шерсти проступали кости. Существо было истощено до предела. Его грудная клетка ходила ходуном, дыхание было рваным, со свистом. Когти, казавшиеся такими страшными, мелко дрожали.
Ивашка вдруг понял, что этот холод, исходящий от Домового — это не магическая стужа Нави. Это был холод пустоты. Домовым ведь, по сути, не нужна телесная пища. Да, они уважают подношения, которые им оставляют люди. Но не потому, что они им нужны, а потому, что это — знак уважения, благодарности Хранителю очага. Домовой питается сутью вещей — человеческим вниманием, теплом, заботой, которое люди вкладывают в свой дом и свои семьи. Без этого они высыхают душой, дичают и, в конце концов, исчезают, превращаясь в злую, безмозглую нечисть.
Этот дух уже был на самом краю. Ещё зима-другая, и от него осталась бы только злоба, рыскающая по лесу.
Огонёк в печи — тот самый, дикий, одинокий — мигнул. Он был единственным, что ещё связывало духа с его природой хранителя очага. Он берёг его, как безумец бережёт единственную монетку на необитаемом острове.
— Я заберу твоё тепло, человеческий детёныш, — прохрипел Домовой, протягивая когтистые руки к Ивашке. — Я выпью его до капли. И тогда, может быть, я согреюсь...
Его лапы, ледяные, как смерть, коснулись плеч мальчика. Ивашка почувствовал, как этот холод начинает вливаться в него, вытесняя жизнь, замораживая кровь в жилах.
Накатила слабость. Перед глазами поплыли чёрные круги, в ушах зазвенело, Ивашка перестал чувствовать ноги, и мальчик понял, что умирает. Не от клыков и когтей, а от того, что его просто выпивают, как воду из кружки.
И в этот момент, сквозь пелену надвигающегося небытия, в его груди что-то шевельнулось. Не страх. Страх уже вымерз. Шевельнулось странное, щемящее чувство.
Он заглянул в жёлтые, безумные глаза духа. И увидел в них не только ненависть. Там мерцало бездонное, бесконечное одиночество. Такое же, какое испытывал он сам каждую ночь, забившись в свой холодный угол, никому не нужный, никем на всём свете не любимый.
— Тебе... холодно... — прошептал Ивашка непослушными, бескровными губами.
Дух замер. Его когти на плечах мальчика дрогнули.
— Ты замёрз, дедушка... — повторил Ивашка, с трудом втягивая воздух в легкие.
Домовой издал странный звук — не то рык, не то стон — и отдёрнул лапы, словно обжёгся. Он отшатнулся, недоверчиво глядя на мальчика. Жёлтые глаза сузились.
Ивашка, покачиваясь, сполз по стене и осел на снег, наметённый у порога. Дыхание возвращалось с болью, как будто он проглотил горсть песка. Но он был жив. Вытягивающий душу холод отступил.
Он смотрел на чудовище перед собой. На сгорбленную, косматую фигуру, которая защищала свой последний уголёк. И вдруг понял: Гордей ошибся. Этот Домовой не стал частю Нави. Он просто заболел. Тяжело, страшно, заболел от того, что его бросили. Как собака, которую посадили на цепь и уехали, оставив умирать от голода.
Домовой снова угрожающе зашипел, переступая с лапы на лапу, готовясь к новому броску. Он не верил словам. Люди всегда лгали.
Тогда Ивашка сделал то, чего дух ожидал меньше всего.
Мальчик медленно, превозмогая слабость в онемевших пальцах, стянул с руки единственную рукавичку, согретую остатками его собственного тепла.
В стылом сумраке Чёрной избы она вдруг показалось необычайно яркой, как капля свежей крови.
Ивашка протянул руку вперед.
— На, дедушка... — сказал он тихонько. — Матушка вязала. Возьми, согрейся. Она тёплая...
Домовой замер. Жёлтый огонь в его глазах мигнул и потускнел. Он смотрел на маленькую, нелепую вещь в худой ручонке человеческого детеныша. Смотрел так, будто случилось чудо, и само солнце упало с небес в его гнилую избу.