Я стояла посреди комнаты и смотрела на четыре грязных автомобильных колеса, лежавших прямо на моих холстах. На тех самых холстах, над одним из которых я работала две недели. Серая пыль с протекторов осела на незаконченном весеннем пейзаже, превратив нежную зелень в болотную муть.
Родион даже не снял куртку. Просто втащил эту резину в комнату и свалил на пол. На мой пол. На мои работы.
— Это что?
— Колёса Петровича с пятого этажа. Он платит пятьсот рублей в месяц за хранение. Реальные деньги, Лиля, в отличие от твоей мазни.
Мазни. Он сказал «мазни».
Мне тридцать лет, и последние пять из них я пыталась найти время между работой, готовкой и уборкой, чтобы рисовать. Эта комната — единственная в нашей двушке, куда попадает нормальный свет. И вот теперь на моих эскизах лежат чужие зимние покрышки, а муж объясняет мне про реальные деньги.
Но самое интересное он сказал потом.
***
За три дня до этого Родион вернулся с работы в приподнятом настроении. Это случалось редко, поэтому я насторожилась. Он работал менеджером в строительной компании, и обычно вечерами жаловался на идиотов-клиентов и начальство.
— Я придумал бизнес, — объявил он за ужином. — Хранение вещей. Люди в городе живут в маленьких квартирах, им некуда девать сезонные вещи. А я буду брать их на хранение.
— Где хранить-то будешь?
— Здесь. У нас две комнаты, одна почти пустая. Ты там только рисуешь иногда.
Иногда. Каждый вечер после работы и каждые выходные — это «иногда».
Я тогда не стала спорить. Подумала, что он поговорит и забудет. Родион часто загорался идеями, а потом остывал. Год назад он собирался разводить улиток на балконе. Два года назад — продавать мёд с несуществующей пасеки. Я просто ждала, пока этот очередной бизнес-план сгинет сам собой.
Но не в этот раз.
И вот я смотрю на грязные колёса и понимаю, что мой муж абсолютно серьёзен.
***
— Родион, ты положил колёса на мои работы.
— Ну и что? Ты новые нарисуешь. Краски я тебе покупаю, кстати, из своего кармана.
Из своего кармана. Мы оба работали, у нас был общий бюджет, и я тратила на материалы меньше, чем он на вреднятину. Но спорить я не стала. Я вообще редко спорила с Родионом, потому что это не имело смысла. Он всегда знал лучше, всегда был прав и всегда зарабатывал «настоящие» деньги, а я занималась ерундой.
— Эта комната теперь будет складом, — продолжил он. — Я уже договорился ещё с тремя соседями. Лыжи, велосипеды, зимняя резина. Нормальный доход.
— А мне где рисовать?
— На кухне. Или на балконе, когда потеплеет. Или вообще брось ты это дело, толку никакого.
Он ушёл в ванную, а я осталась стоять посреди комнаты. Март, за окном уже чувствовалась весна, солнце светило прямо на мои испорченные холсты. На один из них я потратила две недели. Теперь по нему тянулся грязный след от покрышки.
Я присела на корточки и попробовала сдвинуть колесо. Тяжёлое, килограммов пятнадцать. Под ним лежал этюд с мостом через Фонтанку.
Мост не пострадал. А вот я, кажется, да.
Утром Родион ушёл на работу, и я начала собирать вещи. Не все вещи, только самое важное.
***
Тёти не стало два года назад, она оставила мне дачу в Сиверской. Я там была один раз, ещё при её жизни, и помнила только то, что дом старый, участок заросший, а от станции идти минут двадцать. Родион тогда сказал, что надо продать эту развалюху, и я почти согласилась. Почти — потому что так и не подписала документы.
Теперь я ехала туда с сумкой, в которую запихнула уцелевшие кисти, тюбики с краской и три подрамника. Собака соседей провожала меня лаем, пока я шла к станции.
Дом выглядел печально. Крыльцо покосилось, на окнах — слой пыли, внутри — сухие листья, паутина и запах заброшенного жилья. Но стены крепкие, крыша не течёт, и окна целы.
Я потратила весь день на уборку. Вымела мусор с веранды, протёрла стёкла, отмыла полы. К вечеру руки гудели, а в доме пахло сыростью и хозяйственным мылом. Зато в маленькой комнате на втором этаже обнаружилось огромное окно без занавесок. Свет падал именно так, как нужно.
Я расставила подрамники у стены и села на пол. Тишина звенела в ушах. Ни телевизора с вечными ток-шоу, ни храпа мужа, ни запаха его сигарет.
Телефон зазвонил в восемь вечера.
— Ты где? — голос Родиона звучал раздражённо. — Я пришёл, а дома никого. Жрать нечего.
— Я на даче.
— Какой ещё даче? Возвращайся, мне тут клиент вечером запчасти привезёт, надо встретить.
— Родион, я подала заявление на развод.
Он молчал секунд пять. Потом засмеялся.
— Очень смешно. Хватит дурить, возвращайся домой.
— Я уже дома.
Я нажала отбой и выключила телефон.
Ночью было холодно, потому что отопления не работало, а я не догадалась взять тёплое одеяло. Но я уснула сразу и спала без снов.
***
Развод занял четыре месяца. Родион сначала не верил, потом злился, потом угрожал, потом уговаривал. Он был уверен, что без него я пропаду. Без его зарплаты, без его квартиры, без его мудрых советов.
— Ты же ничего не умеешь, — сказал он на одном из судебных заседаний. — Только картинки свои малевать.
Судья посмотрела на него с интересом.
Пока шёл суд, я жила на даче и работала. Устроилась удалённо в маленькое издательство, рисовала обложки для детских книг. Платили немного, но на краски и еду хватало. А по вечерам и в выходные писала для себя.
Оля, художница из Питера, с которой я познакомилась ещё в институте, приехала в гости в июне. Посмотрела на мои работы и замолчала надолго.
— Лиля, это надо выставлять.
— Куда? Кому это нужно?
— Мне нужно. И ещё паре людей, я думаю.
Она знала владелицу маленькой галереи на Васильевском острове. Через месяц там открылась выставка молодых художников, и три мои работы висели в дальнем зале. Их купили в первую неделю. Покупатель сказал, что его привлёк «воздух и тишина старого дома». Я не знала, как это объяснить, но деньги были настоящими.
На эти деньги я сняла мансарду в старом доме на Петроградской стороне. Крохотную, с низким потолком и огромным окном в крыше. Там было холодно зимой и жарко летом, скрипели полы, а соседи снизу жаловались, когда я работала допоздна. Но это было моё пространство. Без чужих колёс и запчастей.
А потом, через полгода после развода, я включила телевизор и увидела себя. Местный канал снимал сюжет о молодых талантах Петербурга. Я стояла на фоне своих картин и рассказывала что-то про свет и цвет. Выглядела немного нелепо, но спокойно. Как человек, у которого всё в порядке.
На следующий день Родион караулил меня у входа в галерею.
— Это я тебя сделал! — кричал он. — Я выставил тебя на вольные хлеба! Без меня ты бы так и сидела со своими картинками!
Охранник вывел его за дверь. Родион что-то кричал про несправедливость и про то, что его бизнес прогорел из-за жалоб соседей на грязь в подъезде. Я не слушала. У меня через час начинался мастер-класс для студентов.
***
Три года — это много времени. За три года можно научиться жить одной. Научиться выбирать себе еду в магазине, не думая о чужих вкусах. Научиться засыпать в тишине и просыпаться от солнца, а не от храпа. Научиться говорить «нет» и не чувствовать себя виноватой.
За три года я переехала из мансарды в нормальную студию. Просторную, светлую, с высокими потолками и белыми стенами. На одной стене висели мои работы. На другой — чистый холст, три метра на два. Я копила на него полгода.
Телефон зазвонил вечером, когда я разводила краски. Номер незнакомый, но голос я узнала сразу.
— Лиля, это Родион. Не бросай трубку.
Я не бросила, почему-то стало любопытно.
— Слушай, я тут подумал... Мы же столько лет прожили вместе. У нас было хорошее время. Может, попробуем ещё раз?
— Зачем?
— Ну... Я всё осознал. Я был неправ. Твои картины — это серьёзно, я теперь понимаю. Мы могли бы снова жить вместе. У меня сейчас комната в общежитии, но я выделю тебе угол под мольберт. Если ты признаешь, что тоже была неправа, мы начнём сначала.
Я посмотрела на огромный чистый холст перед собой. На банки с красками на полках. На окно во всю стену, через которое лился мартовский свет.
Угол под мольберт. Если я признаю, что была неправа.
Я нажала кнопку отбоя.
***
На следующий день я начала работать над большой картиной. Это был вид с дачной веранды — заросший сад, кривая яблоня, кусок неба между ветвями. Место, где всё началось.
Тётина дача до сих пор стоит в Сиверской. Я езжу туда летом, работаю на веранде и слушаю, как шумят деревья. Иногда беру учеников на пленэр. Иногда просто сижу с чашкой чая и смотрю на закат.
Родион больше не звонил. Я слышала от общих знакомых, что он женился снова. На женщине с квартирой и без странных хобби. Надеюсь, у неё всё хорошо. Искренне надеюсь.
А я по-прежнему живу одна. У меня студия в центре Питера, выставки раз в полгода и ученики по выходным. У меня нет мужа, зато есть огромные окна, чистые холсты и никаких чужих колёс на полу.
Иногда по вечерам звонит мама из Москвы. Спрашивает, когда я выйду замуж. Я говорю, что не тороплюсь. Она вздыхает и рассказывает про соседского кота. Мы обе знаем, что этот разговор ни к чему не приведёт, но всё равно разговариваем каждую неделю.
В эту субботу я закончу большую картину. Потом возьму новый холст. А потом ещё один.
Это и есть моя жизнь. Без драм и без колёс.