На венке, который ей вручили после защиты диссертации, было выгравировано: «Первой в России женщине — доктору медицины». Надежда Суслова берегла эту ленту до последнего дня жизни. Даже когда пришли с обыском.
Её имя почти всегда упоминают через старшую сестру. «Знаешь, кто такая Аполлинария Суслова? Та самая — возлюбленная Достоевского, его мучительная страсть, прообраз его самых невыносимых женских образов». И тут как будто всё сказано. Но младшая сестра Надежда прожила такую жизнь, что старшей и не снилось — просто потому, что она двигалась в сторону, куда женщин не пускали в принципе.
В середине XIX века женщина и медицина в одном предложении звучали как оксюморон. Особенно в России. Особенно — с дипломом доктора.
Сёстры Сусловы выросли в семье бывшего крепостного. Их отец, Прокофий, получил вольную от графа Шереметева и сумел стать владельцем ситцебумажной фабрики. Человек редкостный для своего времени — он мечтал дать дочерям образование наравне с мужчинами. Это по тем меркам было почти революционным решением.
Обе девушки учились в престижном московском пансионе, потом переехали в Петербург. Обе писали прозу: восемнадцатилетняя Надежда печаталась в «Современнике» — том самом некрасовском журнале, где выходили лучшие писатели эпохи. Обе вращались в студенческих кружках, разделяли нигилистические взгляды, ходили на политические собрания. Надежду даже взяли «под негласный надзор полиции» — числилась в революционной организации «Земля и воля».
Но, в отличие от сестры, которую сжигала страсть к Достоевскому, Надежду сжигало другое. Медицина.
В 1862 году профессора Боткин и Сеченов пошли на неслыханный шаг — разрешили троим женщинам посещать свои лекции в Медико-хирургической академии. Надежде был двадцать один год. Слушать лекции — можно. Получить диплом — нельзя. Числиться студенткой — тоже нельзя. Такие были правила.
В том же году она опубликовала первую научную статью — «Изменение кожных ощущений под влиянием электрического раздражения». Не общий очерк о медицине, а узкопрофильная физиологическая работа. Ей было девятнадцать.
А потом грянул новый университетский устав 1863 года, и двери академии захлопнулись. Формально — для всех женщин. Фактически — специально для таких, как она.
Надежда уехала в Швейцарию.
В 1864 году она стала первой официально признанной студенткой Цюрихского университета на медицинском факультете. Слово «официально» здесь ключевое: до неё женщин туда просто не брали. Приём был вполне красноречивым. Профессор Бромер заявил без обиняков: «Мадемуазель Суслову следует принять лишь потому, что эта первая попытка женщины будет и последней — докажет её несостоятельность». Студенты поначалу бросали камни в окна её квартиры.
Суслова записала в дневнике: «За мною придут тысячи».
Она не ошиблась. Но сначала ей предстояло продержаться одной.
Пять лет учёбы. Диссертация по физиологии лимфы, написанная под руководством Ивана Сеченова — того самого, что когда-то пустил её на первую лекцию в Петербурге. В декабре 1867 года на защиту съехались учёные из Германии, Франции и Италии. Ректор университета изучил швейцарское законодательство и не нашёл прямого запрета на присвоение звания доктора медицины женщине. Значит, можно.
Единогласно. Диплом доктора медицины, хирургии и акушерства. Лавровый венок с надписью.
И тут история делает кое-что интересное. Надежда возвращается в Россию и обнаруживает, что её диплом здесь не действует. Иностранная степень — не степень. Придётся сдавать всё заново.
Она сдала. В марте 1868 года, в Петербурге, под председательством того же Боткина — снова защита, снова экзамены. И только после этого — право на врачебную практику в России. Первой из женщин.
Тогда же она вышла замуж за Фридриха Эрисмана, своего однокурсника из Швейцарии. Ради неё он бросил прежнюю невесту, принял православие, взял имя Фёдор Фёдорович и перебрался в Петербург. Эрисман стал знаменитым гигиенистом — разработал школьную парту, которая до сих пор носит его имя. Но в России карьера давалась ему легче, чем Надежде.
Это не случайность. Это закономерность.
Брак не выдержал не измен и не скандалов — он рассыпался от несовпадения. С 1878 года они жили раздельно, развод оформили только в 1883-м. Надежде к тому времени было сорок лет.
Второй муж — Александр Голубев, врач и предприниматель. Они познакомились ещё в Граце, где работал Сеченов. Голубев преподавал, занимался медицинской практикой, получил большое наследство из Сибири — и не расточил его. С 1892 года супруги осели на южном берегу Крыма, под Алуштой.
Там началась другая глава.
Бесплатная лечебница для местных жителей. Медикаменты — за счёт собственного кармана. Санаторий для неимущих в Нальчике. Сельская школа. Крупное пожертвование на алуштинскую гимназию. Надежда Прокофьевна специализировалась на гинекологии — и к ней ехали из самого Петербурга.
Эта женщина могла стать знаменем эпохи, жить в столице, принимать поздравления. Она выбрала Крым и бесплатный приём.
Большинство об этом не думает. А зря.
Потому что именно её успех в Цюрихе в 1867 году открыл дорогу к созданию в России Высших женских врачебных курсов — в 1872 году. Сначала она. Потом — все остальные. Сегодня больше половины врачей в стране — женщины. Это не просто статистика. Это цепочка, которая начиналась с камней в окна цюрихской квартиры.
Октябрь 1917 года перевернул всё.
Супругов объявили капиталистами. Красные комиссары наведывались с обысками, изымали «излишки». Иван Шмелёв в «Солнце мертвых» написал страшно — что «старуху босую клали» в гроб. Историки спорят, насколько это художественное преувеличение: документы свидетельствуют, что имение было окончательно разграблено уже после её ухода. Но то, что последние годы были унизительными — факт.
Женщина, которая в молодости пела «Марсельезу» на революционных собраниях, в старости встречала обыски от тех, кто называл себя революционерами.
Надежда Прокофьевна умерла 20 апреля 1918 года. Ей было семьдесят четыре.
Голубев пережил жену на восемь лет. Почти ослепший, он почти каждый день приходил на её могилу. Детей у них не было. Хирургические инструменты и профессиональную библиотеку она завещала местным медицинским учреждениям.
Ей не досталось ни памятников при жизни, ни громких некрологов. Только та самая лента с венка, которую она хранила пятьдесят лет.
«Первой в России женщине — доктору медицины».
Этого было достаточно.