Хутор Вдовий стоял на отшибе, будто забытый Богом и людьми. Раньше здесь было двадцать дворов, мужики пахали землю, бабы растили детей, и жизнь текла своим чередом. Но потом появилась она — Марья.
Кто привел ее сюда, никто не помнил. Говорили, пришла из глухих лесов, купила крайнюю избу у старого пасечника, да так и осталась. И с той поры начали мужики умирать. То молодой кузнец с лошади упадет — шея набок. То мельник в озере утонет, хотя плавал, как рыба. Кого удар хватит средь бела дня. Вдовы собирали пожитки и съезжали одна за другой, пока не опустел хутор совсем.
Осталась одна Марья с двумя дочками, да старые избы, что чернели провалами окон, как черепа.
Мать была страшна. Не той страшной старостью, а чем-то древним, нечеловеческим. Лицо — как печеная картошка, нос крючком, а глаза — разный цвет: один зеленый, как тина болотная, другой черный, как уголь. Смотрела ими вразнобой, и казалось, что один глаз на тебя глядит, а второй — куда-то внутрь, в самое нутро, где душа прячется. На люди она не выходила, но к ней сами шли. Кто за кореньем от ломоты, кто за травой приворотной, кто шепоток спросить.
Дочки же — Василиса и младшая, Алена — вышли в мать не лицом, а чем-то другим. Красавицы писаные: косы русые до пояса, волосок к волоску, лица светлые, чистые. Только в глазах у них тоже жила та же самая глубокая, темная вода. Не видел никто, чтоб они с парнями гуляли или на посиделки бегали. Жили при матери, как прикованные. Хозяйства у них не водилось — только куры бродили по двору да две черные кошки грелись на завалинке.
Знали в округе: обходи хутор стороной. Особенно в полнолуние.
Умела Марья оборачиваться. В ночи, что совпадали с лунными фазами, выходила она на охоту. То ли в волчицу обернется, то ли в старую ворону, то ли — чего люди больше всего боялись — в медведицу. Случай с гармонистом долго по деревням пересказывали.
Шел Прошка-гармонист из соседнего села на свадьбу, опаздывал, срезал лесом. Выходит на поляну — а дорогу ему перегородила медведица. Огромная, бурая, глаза горят, а рядом два медвежонка тычутся. Не рычит, не нападает, а смотрит. И так посмотрела, что Прошка сел на пенек сам не свой. А она ему лапой на гармонь показывает. «Играй», — значит.
Прошка и заиграл. С перепугу все, что знал: «Барыню», «Страдания», «Коробушку». А медведица села напротив, медвежата пошли плясать на задних лапах, и так до самого рассвета. Как только первые петухи пропели, медведица встала, рявкнула и ушла в чащу с детьми.
Прошка, чуть живой, дождался утра. Глянул на землю — а там, где медведица сидела, следы. Только не звериные. Босых женских ног. Глубокие, будто женщина тяжелая на том месте сидела. А вокруг — мелкие следы, девичьи.
«Ведьма с дочками потешалась», — крестились люди.
Но было в жизни Марьи и то, что люди запомнили с тайным злорадством.
Возвращался как-то мужик из города на лошаденке. Торопился, покупок навез. Выехал на проселок, что к Вдовьему хутору выходил, и вдруг колесо от телеги отскочило и покатилось само по себе. Не в кювет, не в поле — а прямо перед лошадью, по дороге. Лошадь встала на дыбы, телегу набок, мужик вылетел, покупки рассыпались. А колесо остановилось, развернулось и — на него покатило, придавить хотело.
Мужик тот, Егором звали, сметливый был. Ухватил доску от разбитой телеги и давай по колесу бить. Со всей дури, с матюками: «Ах ты ведьма старая! Вот тебе! Вот тебе!» Бил, пока колесо не перестало дергаться. Потом поднял его, повесил на сук придорожной ветлы и еще долго колотил, приговаривая. Говорят, доску в щепки разнес.
После того случая Марья из дома три недели не выходила. Молочница к ней заезжала — вернулась белая как мел. «Синяя вся, — шептала, — в синяках, будто ее кто палкой месил. Лежит, стонет, а глаза горят. Дочки вокруг, плачут».
Но одно дело — мужики, а другое — бабы с детьми. Тут уж свои законы.
Жила на другом конце уезда молодая солдатка с свекром и малым дитем. Пошла она с бабами в лес по грибы, да на обратном пути через хутор бежала — дождь застал. Бежала, а сама на Марьину избу загляделась. Та как раз на опушке стояла, что-то копалась у кустов. Встретились они взглядами. Солдатка испугалась, перекрестилась на бегу и дальше побежала.
А к вечеру у ней жар поднялся. Груди распухли, молоко застоялось, затвердели, как камни. Ребенок орет, есть хочет, а взять не может — больно матери. К утру солдатка уже в бреду металась, дитя голодное захлебывалось криком.
Свекор, старый солдат, все понял. Не стал ни к лекарю, ни к бабке — напрямую на Вдовий хутор пошел. Вошел к Марье без стука, шапку снял, поклонился.
— Ты, — говорит, — что наделала? Забери зло обратно. Невесть за что человека губишь. Ребенок гибнет.
Марья на него посмотрела — и вдруг лицо у ней изменилось, человеческое стало. Вздохнула тяжело.
— Прости, — сказала тихо. — Не нарочно. Надобно мне было на кого-то в тот час скинуть, а она и попалась. Не добрый для нее час был.
Она дала старику узелок с травами, наказала, как отвар заварить и как грудь обкладывать. А еще велела три ночи подряд читать «Отче наш», повернувшись лицом к хутору.
Солдатка поправилась. Но с той поры, как заслышит, что кто-то из баб в ту сторону собирается, крестится и шепчет: «Не гляди ведьме в глаза. Особливо в недобрый час».
Самая страшная тайна Вдовьего хутора была не в том, что Марья умела в зверя оборачиваться или порчу напускать. Самое страшное было в другом: дочки ее росли и с каждым годом становились все больше похожи на мать. Не лицом — душой.
Василиса, старшая, уже умела заговаривать воду и видеть то, что другим не дано. Алена, та, что помладше, смеялась по-особенному: когда она смеялась в сумерках, казалось, что за спиной у ней кто-то стоит, невидимый, и вторит тоненьким голосом.
Молва людская приписывала Марье много смертей. А может, и правда была в этом. А может, просто так совпало, что мужики на этом хуторе умирали чаще, чем в других местах. Кто теперь разберет? Никто не хотел показывать на нее пальцем — боялись.
Только в округе знали одно: если путь лежит мимо Вдовьего хутора — иди днем. И ни в коем случае не сворачивай с дороги. И если увидишь на опушке женщину с разноцветными глазами — не смотри ей в лицо. Пройди мимо, поклонись, да про себя три раза «Отче наш» шепни.
А если услышишь в полночь из-за леса звуки гармошки и женский смех — это не ветер играет. Это значит, что у Марьи сегодня удачная охота, и лучше тебе быть далеко от этих мест.
Потому что нет ничего опаснее, чем ведьма, у которой есть дочери-красавицы и целый хутор пустых домов, где можно делать всё, что придет в голову в лунную ночь.
И однажды...
(продолжение следует)