Радионяня стояла на комоде и смотрела не на кроватку сына, а на дверь спальни. Алина заметила это в тот миг, когда из кухонного приёмника, шипевшего на подоконнике, донёсся чужой женский смех.
Она даже не сразу подняла голову. Чай в кружке остыл, ромашка пахла слабо, почти водой, чайник щёлкнул и смолк, а в квартире было так тихо, что любой лишний звук сразу цеплял слух. Сын спал уже час. Борис написал в половине девятого, что задержится в офисе. Пятница тянулась медленно, вязко, как тёплый мёд на ложке, и Алина весь вечер ловила себя на одной и той же мысли: дома вроде всё на месте, а покоя нет.
Шипение стало громче.
Она повернулась к подоконнику, подошла, взяла приёмник обеими руками. Пластик был чуть тёплым, зелёный огонёк на корпусе мигал ровно, как и должен. Из динамика донеслось приглушённое дыхание, чей-то шорох, а после этого мужской голос. Борис говорил тихо, но она узнала его сразу. Узнала и застыла, потому что он был не в детской, не в коридоре и не рядом с ребёнком.
Он был где-то далеко от дома.
А рядом с ним была женщина.
Алина убавила громкость, словно от этого услышанное могло стать другим. Не стало. Женщина что-то сказала, коротко и с усмешкой, слов было не разобрать, а Борис ответил уже отчётливо:
— Подожди. Она сейчас, наверно, на кухне. У неё в это время чай.
У Алины большой палец скользнул мимо кнопки. Она нажала ещё раз, уже точнее, и звук стал тише, но не исчез. Приёмник продолжал дышать чужой жизнью. Именно так это ощущалось. Не как помеха, не как сбой, а как чьё-то постороннее присутствие в их квартире, в их вечере, в её привычке пить чай, когда сын засыпал.
Она медленно перевела взгляд в сторону коридора. Из кухни была видна дверь спальни, а дальше, за приоткрытой створкой, темнела детская. Алина прошла туда босиком, чувствуя под ступнями прохладный пол, и остановилась у комода.
Камера действительно была развёрнута.
Не к кроватке, не к окну, не к креслу, где она иногда сидела с ребёнком на руках, а именно к двери. В объектив попадал кусок коридора и половина супружеской спальни. Борис поставил устройство двенадцать дней назад. Сказал, так спокойнее. Сказал, сын подрос, может просыпаться ночью, а если Алина будет на кухне или в ванной, она всё услышит сразу. Тогда это звучало разумно. Сейчас у неё пересохло во рту от одной только мысли, сколько вечеров он мог смотреть не на малыша, а на неё.
Из кухни снова донёсся его голос. Уже тише.
— Я же сказал, не сейчас.
Алина вернулась к подоконнику, поставила приёмник на место и вдруг вспомнила о планшете. Общий, старый, лежал в буфете между книгой рецептов и пачкой детских салфеток. Борис сам настраивал на нём приложение, когда принёс коробку с радионяней. Говорил, удобнее, когда у обоих есть доступ. Говорил так, будто делает для семьи что-то важное и взрослое. Тогда он вообще любил говорить таким тоном. Семья должна быть настоящей. У настоящей семьи всё прозрачно. У настоящей семьи не должно быть тайн.
Алина вынула планшет, включила и села за стол.
Экран загорелся не сразу. Пальцы у неё были холодные, хотя на кухне стояло душное мартовское тепло, батарея под окном дышала сухим жаром, а у кружки нагрелась ручка. На синем экране открылось приложение. Иконка камеры мигнула. Ниже тянулась лента дат.
Архив.
Она смотрела на это слово так, словно никогда его не видела. Потом нажала.
Записей было много.
Не одна, не две. Шесть дней подряд. Короткие фрагменты, длинные куски, ночные отрывки, дневные тени, звук, движение, пустая детская, её собственные шаги в коридоре. Алина открыла первый попавшийся файл и увидела себя со спины. Серый кардиган, собранные наспех волосы, детская бутылочка в руке. Она вошла в комнату, поправила одеяло сыну, нагнулась к кроватке и вышла. Видео длилось сорок секунд. Она открыла следующее. Там уже была кухня, снятая через открытую дверь. Не полностью, кусками, но достаточно, чтобы понять: устройство смотрело именно на неё.
Она пролистнула ещё ниже.
В каждом видео была она. Не сын. Не ночной сон малыша. Она.
Алина нажала запись, сделанную в среду, в девять двадцать две вечера. С экрана донёсся голос Бориса. Не рядом, издалека, как из чужой комнаты.
— Видишь? Я тебе говорил. В это время у неё чай и телефон в руках.
Женщина рассмеялась.
— Ты следишь за своей женой через радионяню?
— Не драматизируй. Я просто хочу знать, чем она живёт.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как в комнате сына едва заметно шуршит одеяло. Алина нажала на паузу. Большой палец онемел, будто стекло экрана забрало из руки всё тепло. Она сидела прямо, не двигаясь, и смотрела в одну точку, туда, где плитка у стола чуть треснула ещё прошлой осенью, когда Борис уронил кастрюлю и долго ругался из-за неудачного дня.
Она включила запись снова.
— Тебе не всё равно? — спросила женщина.
— Мне не всё равно, что у меня дома происходит.
— У тебя дома или у неё в голове?
Борис хмыкнул.
— Это одно и то же.
Алина выключила звук.
Ей понадобилась целая минута, чтобы встать. За эту минуту она не заплакала, не схватилась за голову, не бросила планшет, хотя именно такого бурного жеста от себя будто ждали и воздух, и тишина, и зелёный огонёк на подоконнике. Но она только поднялась, подошла к мойке, открыла воду и подставила руки под холодную струю. Вода бежала по пальцам, по запястьям, по ладоням. Алина смотрела, как капли разбиваются о нержавейку, и думала, что если сейчас не займёт руки, то вцепится в край мойки так, что ногти побелеют.
Борис пришёл почти в одиннадцать.
К этому часу она успела просмотреть ещё пять записей, услышать имя Лада и узнать много лишнего о самой себе. Оказывалось, Борис точно знал, в какой день она звонила матери и жаловалась на усталость. Точно знал, что она уже второй месяц не спит днём, даже когда малыш засыпает. Точно знал, сколько раз за вечер она проверяет окно в детской и как долго сидит на кухне после того, как дом затихает. Раньше ей казалось, будто он угадывает её настроение. Теперь это выглядело проще и грязнее.
Когда в замке повернулся ключ, Алина уже убрала планшет в ящик буфета и вымыла кружку.
— Не спишь? — спросил Борис из коридора.
— Ждала тебя.
Он вошёл на кухню, высокий, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, с телефоном в правой руке и пакетами из магазина. С висков у него давно проступила седина, и в другие вечера Алине это казалось даже трогательным, как будто возраст делает мужчину надёжнее. Сейчас она увидела прежде всего телефон. Тот самый предмет, через который он слушал её дом и делился этим с другой женщиной.
— Купил йогурты ему, — сказал Борис, ставя пакет на стол. — И тебе творог. Твой закончился.
Он говорил как обычно. Даже слишком как обычно. В этом и была самая тяжёлая часть. Человек, который через пару часов до этого обсуждал с другой женщиной, во сколько его жена пьёт чай, стоял теперь у их стола и доставал из пакета хлеб.
— Спасибо, — ответила Алина.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Ты бледная. Голова болит?
— Нет.
— А что так?
Она вытерла уже сухие руки полотенцем, сложила его вдвое, снова развернула.
— Просто устала.
Борис кивнул. И ничего не заподозрил. Или сделал вид, что не заподозрил. С ним это было трудно различить. Он умел объяснять слишком много, когда его ловили на чём-то мелком, и умел молчать именно тогда, когда молчание было выгоднее слов. Алина вспомнила, как год назад он долго убеждал её перейти на общую карту для семейных расходов. Удобно же. Всё видно. Всё под рукой. Семья должна быть настоящей. Тогда ей даже в голову не пришло, что у него есть особая любовь к прозрачности, если прозрачной остаётся только чужая жизнь.
Ночью она не спала.
Сын пару раз всхлипнул во сне, один раз покашлял, и Алина каждый раз вставала к нему раньше, чем в этом возникала нужда. Борис рядом дышал ровно, с привычным лёгким присвистом, лежал на спине, раскинув руки, как человек, у которого нет ни одной причины проснуться среди ночи. Алина смотрела в темноту и по сантиметру перебирала в памяти последние месяцы. Его странные вопросы. Его точность. Его спокойное: ты сегодня долго говорила с матерью? Его как бы случайное: а что это ты днём ничего не ела? Его почти ласковое: устала, да? Человек не мог знать столько, если ему не сообщали. Или если он не подглядывал сам.
К утру она поняла одно: сразу говорить с ним нельзя.
Слишком много лет она жила рядом с мужчиной, который первым делом пытается занять воздух словами. Он стал бы объяснять, путать, уводить в сторону, делать из неё нервную жену, которой мерещится лишнее. Алина уже слышала в голове его будущие реплики. Ты не так поняла. Это вообще не про тебя. Лада просто коллега. Я волновался за ребёнка. Ты сейчас в таком состоянии, тебе всё кажется. В этом он был очень хорош. Взять простую вещь и завернуть её так, чтобы в конце виноватой вышла не вещь, а чужая реакция на неё.
Утром субботы он вёл себя мягко.
Слишком мягко. Он первым встал к сыну, переодел его, сварил кашу, даже вымыл тарелку, хотя обычно оставлял в мойке до вечера. Алина смотрела, как он играет с ребёнком на ковре, как подбрасывает его носок, как поднимает ложку, которую малыш уронил на плитку, и думала о том, как легко один и тот же человек может быть внимательным отцом и чужим наблюдателем в собственной семье.
— Ты чего такая тихая? — спросил Борис, когда они остались на кухне вдвоём.
— А я шумная обычно?
— Бываешь. Сегодня совсем нет.
Алина открыла холодильник, взяла йогурт для сына, закрыла.
— Плохо спала.
— Из-за него?
— Нет. Просто так.
Он подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо. Раньше этот жест её успокаивал. Сейчас у неё по спине прошёл такой холод, что пришлось сжать челюсти.
— Алина, ну чего ты. Всё у нас нормально.
И вот это было почти невыносимо. Не сама ложь, а её будничный вид. Словно ложь утром надевает домашние тапки и наливает себе чай без стука.
Она не повернулась.
— Конечно.
— Ты на меня даже не смотришь.
— Смотрю.
— Нет, не смотришь.
Она всё-таки подняла глаза. Борис уже улыбался той самой улыбкой, которую в первые годы брака считывала как терпение. Сейчас в ней виделось другое. Уверенность, что разговор можно удержать, как дверную ручку. Не выпустить. Не дать закрыться с другой стороны.
— Ты что-то себе придумала? — спросил он.
— Нет.
— Слава богу.
И ушёл в комнату к сыну, даже не заметив, как её пальцы вцепились в край стола.
День тянулся долго. Алина жила в нём, как человек, который знает, что под полом есть пустота, но всё равно должен идти по дому, носить тарелки, стирать детские носки, открывать окна, варить суп. Каждый привычный предмет будто получил второе значение. Планшет в буфете уже не был старой техникой. Радионяня в детской уже не была устройством для малыша. Телефон Бориса уже не был просто телефоном.
Чуть позже, когда он уехал за подгузниками, она снова открыла архив.
На экране дрожал голубой свет. В кухне пахло недоеденным супом и влажной пылью от подоконника. Алина просматривала файл за файлом, не в поиске измены, хотя именно её ей подбросила жизнь первым делом, а в поиске границы. Нужно было понять, где именно всё стало чужим. В какой день. В какую минуту.
Ответ пришёл в записи за четверг.
Там Борис говорил с Ладой совсем иначе, без шуток и почти без притворства.
— Она подозревает? — спросила Лада.
— Пока нет.
— А если начнёт копать?
— Пусть копает. У меня всё собрано.
— Даже так?
— Даже так.
Пауза длилась несколько секунд. За это время у Алины свело челюсть.
— Ты перегибаешь, — сказала Лада.
— Я думаю наперёд.
— О ребёнке тоже думаешь наперёд?
— А как иначе.
Алина нажала на паузу. Села ровнее. В комнате сына было тихо, на улице кто-то хлопнул дверцей машины, наверху засмеялись подростки. Мир жил своей обычной субботой, а у неё на планшете лежала чужая версия её семьи. Версия, в которой муж заранее что-то собирает. Для чего? Для разговора? Для оправданий? Для будущего, где можно будет доказать, какая она, усталая, молчаливая, не спящая, слишком долго сидящая на кухне?
Ей стало трудно дышать. Не глубоко, не широко, а ровно настолько, чтобы воздух вошёл и тут же застрял где-то под рёбрами.
Она включила запись дальше.
— Ты сам слышишь себя? — спросила Лада.
— Я слышу, что делаю всё правильно.
— Борис, это уже не про заботу.
— А про что?
— Про контроль.
Он усмехнулся.
— Громкое слово.
— Подходящее.
Алина закрыла файл.
Вот тут всё и сдвинулось. До этой минуты речь ещё можно было, пусть с трудом, свести к роману на стороне, к чужому голосу, к пошлой мужской уверенности, что его не поймают. Но запись про контроль, спокойная, деловая, без вспышек и без угрызений, меняла весь смысл. Не случайная слабость. Не один вечер. Не чей-то дурной шаг. Это было выстроено, продумано, оформлено почти как порядок.
Вечером Борис вернулся с таким же спокойным лицом.
Он принёс продукты, сел на пол рядом с сыном, читал ему книжку про трактор, а между делом спросил:
— Ты матери своей звонила сегодня?
Вопрос прозвучал небрежно, даже лениво. Но Алина почувствовала его спиной.
— Нет.
— Странно. Обычно по субботам звонишь.
— Забыла.
— Угу.
Он перевернул страницу, и бумага тихо шуршала у него в руках. Вот так. Обычное слово. Обычный звук. И внутри этого, как игла в подкладке, точность человека, который привык считать чужие привычки.
За ужином он говорил мало. Алина ещё меньше. Сын клевал носом, стучал детской ложкой по столешнице, ронял кусочки хлеба, и только он один в этом доме жил сейчас настоящим вечером, без второго дна и без подслушанных смыслов. Когда Борис унёс его умывать, Алина быстро достала планшет и открыла самый новый файл.
Он был записан совсем недавно.
Ночь с субботы на воскресенье. Видимо, Борис включал приложение уже после того, как она легла. Первые секунды шёл пустой коридор. Дальше послышались шаги, шёпот, шум машины, и голос Лады прозвучал ближе, чем раньше.
— Ты всё ещё уверен, что это не лишнее?
— Уверен.
— Даже если дойдёт до разъезда?
Алина замерла. Слово было произнесено спокойно, как будто речь шла о погоде на вторник.
— Если дойдёт, — сказал Борис, — у меня будет чем доказать, что ребёнок в более устойчивых руках.
Лада молчала.
Он продолжил сам:
— Ты же слышала, она не спит. Срывается. Может сидеть полночи на кухне. Может забыть поесть. Это всё видно.
— Борис...
— Что Борис? Я должен думать о сыне.
— Ты говоришь так, будто уже давно всё решил.
— Я ничего не решил. Я готовлюсь к разным вариантам.
Алина не дослушала. Она просто опустила планшет на стол и прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя звуком, хотя в квартире никого рядом не было. Вот она, настоящая глубина. Не случайный разговор. Не пустая связь с другой женщиной. Он собирал её жизнь по кускам. Не для того, чтобы лучше понять. Для будущего удобства. Для своей версии событий. Для дня, в который можно будет открыть папку и сказать: вот, смотрите, я следил не зря.
Часы на стене шли слишком громко. Или ей так казалось.
Алина сидела до рассвета. Не плакала. Не ходила по квартире. Не писала матери, хотя рука тянулась к телефону. Она просто смотрела в экран, выключенный и чёрный, и чувствовала, как внутри выстраивается что-то очень ровное. Не лёгкое. Не тёплое. Но ровное. Как полка, на которую одну за другой ставят банки. Сначала факт. После этого ещё один. Дальше следующий. Пока у правды не появится вес.
Утром сын проснулся рано и, как всегда, потребовал мир целиком. Кашу, кружку, мячик, окно, маму, папу. Борис взял его на руки и даже рассмеялся, когда малыш дёрнул его за ворот рубашки. Алина смотрела на них и вспоминала совсем другой Борисов голос. Сухой. Расчётливый. Уверенный, что он думает наперёд.
К десяти утра ребёнок снова уснул.
Вот тогда она и поняла, что ждать дольше не будет.
Кухня была залита бледным светом. На столе стояли две кружки, к одной никто не притронулся. Борис листал новости в телефоне. Алина вошла, поставила на стол радионяню, а рядом планшет.
Он поднял глаза.
— Это ещё зачем?
— Поговорим.
— Прямо сейчас?
— Да.
В её голосе не было ни просьбы, ни привычной мягкости. Борис это услышал. Отложил телефон экраном вниз.
— Что случилось?
Алина села напротив. На шершавой поверхности стула ладони сразу нашли край, как будто за него можно было держаться крепче, чем за любые слова.
— Я хочу один ответ, — сказала она. — Только один. Без длинных объяснений.
Борис усмехнулся, хотя в лице уже проступила настороженность.
— Ну попробуй.
Она коснулась экрана планшета.
— Зачем ты поставил камеру не на ребёнка, а на меня?
Он не ответил сразу. Вот это молчание и было для неё первым настоящим ответом. Не возмущение, не удивление, не резкий встречный вопрос. Пауза. Короткая, но слишком тяжёлая для невиновного человека.
— Ты о чём вообще? — спросил он наконец.
Алина нажала на воспроизведение.
Из динамика пошёл знакомый шёпот, шипение, чужой смешок. Затем голос Бориса, его собственный, спокойный, уверенный, живущий отдельно от человека, который сейчас сидел за её столом.
— Я просто хочу знать, чем она живёт.
Борис дёрнулся так резко, что стул скрипнул. Потянулся к планшету, но Алина положила ладонь сверху раньше.
— Не трогай.
Он отдёрнул руку.
— Откуда это у тебя?
— Из архива. Того самого, который ты сам настроил.
Лицо у него изменилось не сразу. Сначала он ещё пытался держаться на старой привычке. На той самой, где всё можно завернуть в нужную сторону. Но запись продолжала идти. Лада спрашивала про копание. Он отвечал, что у него всё собрано. Она говорила про контроль. Он называл это громким словом. И каждое новое его слово, звучащее вслух на кухне, отнимало у него по кусочку власти.
— Выключи, — сказал он.
— Нет.
— Алина, выключи это.
— Нет.
Он провёл ладонью по лицу. Встал. Сел обратно.
— Ты не понимаешь контекста.
— Так объясни. Коротко.
— Я волновался за ребёнка.
Алина нажала дальше. До того места, где он говорил про более устойчивые руки.
После этой фразы Борис закрыл глаза.
Ненадолго. На секунду. Но этого ей хватило.
— Ещё раз, — сказала она тихо. — Коротко. Зачем ты следил за мной?
— Я не следил.
— А это что?
— Я контролировал ситуацию дома.
— Через другую женщину?
Он дёрнул щекой.
— Лада тут вообще ни при чём.
— Не надо. При чём.
— Ты всё смешала в одну кучу.
— Нет. Я как раз разделила. Роман с Ладой отдельно. Камера отдельно. Разговоры про ребёнка отдельно. И в каждом из этих пунктов ты врёшь.
Борис встал снова, подошёл к окну, но не открыл его. На стекле отражалось его лицо, и от этого он казался не старше, а пустее.
— Ты сейчас в таком состоянии, что...
— Договори.
Он обернулся.
— Что с тобой сложно разговаривать.
— А с ней легко?
— При чём тут это.
— При том, что ты обсуждал меня с ней. Мой чай. Мой сон. Мои звонки. Мою усталость. Мой ребёнок, которого ты уже мысленно кому-то доказывал.
— Он мой сын тоже.
— Тогда почему ты собирал на меня не помощь, а материал?
Вот тут он впервые по-настоящему растерялся. Не на записи, не на имени Лады, а именно на слове материал. Потому что оно было точным. Без крика. Без украшений. Без возможности спрятаться за заботой.
— Ты даже не представляешь, как тяжело было всё тянуть одному, — сказал он глухо.
Алина посмотрела на него в упор.
— Одному?
Он отвёл взгляд.
— Я работаю. Я обеспечиваю. Я прихожу домой и вижу, что ты уже не справляешься.
— И поэтому ты поставил на меня камеру?
— Не драматизируй.
— Даже сейчас?
— Я хотел понимать, что происходит.
— Ты хотел управлять тем, что происходит.
Борис нервно усмехнулся.
— Ты красиво подбираешь слова. Кто помог? Мама твоя?
Алина медленно покачала головой.
— Никто. Ты сам помог. Ты всё записал.
На кухне повисла тишина. Слышно было, как в детской сын перевернулся на другой бок и коротко вздохнул во сне. От этого звука у Алины внутри всё сжалось в одну линию. Ребёнок спал. Дом стоял. Чай остывал. И в этой обычности решалось то, чего она ещё три дня назад не могла бы даже представить.
— Ты уйдёшь сегодня, — сказала она.
Борис поднял голову.
— Что?
— Сегодня.
— Ты с ума сошла?
— Нет.
— Это мой дом тоже.
— Да. Но сегодня уйдёшь ты.
— На каком основании?
— На том, что я больше не останусь здесь с человеком, который слушал мою жизнь через радионяню и обсуждал со своей Ладой, в чьих руках наш сын выглядит удобнее.
Он ударил ладонью по столу. Не сильно, но кружка дрогнула.
— Перестань нести чушь.
Алина даже не моргнула.
— Ты уже всё сказал сам. Мне больше нечего добавлять.
— И что дальше? Побежишь к матери?
— Дальше я выключу эту камеру. А ты соберёшь вещи.
— Ты не имеешь права решать одна.
— Уже решаю.
Он смотрел на неё долго. Слишком долго. И за эти секунды Алина увидела странную вещь: не ярость, не боль, не раскаяние. Досаду. Человеку испортили схему. Человек не успел первым разложить карты на стол. Вот что она увидела. И, наверно, именно это стало последней точкой.
Борис отвёл взгляд первым.
— Хорошо, — сказал он. — Остынь. Вечером поговорим нормально.
— Нет. Сейчас.
— Я никуда не пойду без сына.
— Ты уйдёшь один.
— Не командуй мной.
— Собирай вещи, Борис.
Он уже хотел возразить, но из детской донёсся тонкий сонный голосок. Ребёнок проснулся. Алина встала сразу. Борис тоже, по привычке, но она подняла ладонь, и он остановился.
— Не надо. Я сама.
Она ушла в детскую, взяла сына на руки, прижала к себе, вдохнула знакомый запах детского крема, тёплой кожи, сна. Малыш ткнулся носом ей в шею, и этого было достаточно, чтобы не дать себе рассыпаться прямо сейчас. Алина стояла у кроватки, покачивая его, и смотрела на радионяню, которая всё ещё горела зелёным глазом на кухонном столе. Сколько раз он видел её вот так? Сколько раз слушал этот домашний шум, который вообще-то должен был принадлежать только им троим?
К полудню Борис собрал сумку.
Не всю жизнь. На это у него, видимо, не хватило ни решимости, ни воображения. Несколько рубашек, зарядка, бритва, документы. На прощание он ещё раз попытался занять пространство словами.
— Ты ломаешь семью из-за одного разговора.
Алина держала сына на руках и молча смотрела на него.
— Из-за одного разговора, — повторил Борис, будто в повторе появляется сила. — Ты даже не пытаешься понять.
— Я всё поняла.
— Нет, не всё.
— Хватит.
— И что ты скажешь людям?
— Правду.
Он усмехнулся краем рта.
— Какую правду? Что муж поставил радионяню?
— Да.
— И что?
— И то, что камера смотрела не на ребёнка.
Борис сжал ручку сумки.
— Ты пожалеешь о том, как сейчас себя ведёшь.
— Может быть. Но не о том, что услышала тебя.
На этом он замолчал.
Дверь закрылась негромко. Без хлопка. Без громкого финала. Просто щёлкнул замок, прошёл лифт, в подъезде кто-то кашлянул, и дом снова стал похож на дом. Только внутри него уже всё стояло по-другому. Как мебель после перестановки. Те же стены, те же кружки, тот же стол. Но линия между вещами уже не та.
Днём Алина почти ничего не делала.
Она накормила сына, сменила ему носки с серой полоской, собрала в пакет часть детских вещей, позвонила матери и сказала только: Борис пока поживёт отдельно. Мать замолчала на вдохе, а после этого спросила, приедет ли она вечером. Алина ответила, что да, возможно, к ночи. Больше объяснять не стала. Для объяснений ещё не было сил. Они приходят не сразу. Сначала приходит тишина, в которой нужно просто дойти из комнаты в комнату и не забыть выключить чайник.
К вечеру она снова зашла в детскую.
Комната была почти такой же, как вчера. Голубой боди с ракетой сох на сушилке. На кресле лежал серый плед. На комоде стояла камера. Чёрный корпус, маленький объектив, зелёный огонёк. Алина подошла ближе и долго смотрела на него, будто это был не пластик, а остаток чужого взгляда, который ещё не успел уйти из дома.
Она взяла устройство в руки.
Пальцы уже не дрожали. Это удивило её больше всего. За двое суток внутри было столько холода, столько бессонных часов, столько тихой внутренней работы, что руки, видимо, просто устали дрожать. Алина перевернула камеру, нашла провод, вытащила его из розетки.
Зелёный огонёк погас сразу.
И в детской стало так тихо, как бывает только там, где больше никто никого не слушает.