Это началось не вчера и даже не в прошлом году. Скорее всего, это началось в тот момент, когда я впервые заподозрила, что эта фраза — замаскированная проверка на вменяемость. Просто однажды я поймала себя на том, что каждый раз, когда слышу это, меня передёргивает. Как от сквозняка, которого никто, кроме тебя, не чувствует. И начинаешь подозревать, что это не сквозняк, а у тебя просто аллергия на чужую вежливость.
«Приятного аппетита!»
Звонкий голос коллеги в столовой — будто она только что выдала мне лицензию на пережёвывание. Дежурная фраза официанта, который ставит передо мной тарелку, — ну наконец-то официальное разрешение, а то я уже замешкалась. А особенно хорошо, когда сидишь у себя в кабинете, пьёшь чай, и кто-то заглядывает с этой неизменной банальностью. Я прямо чувствую себя героиней фильма ужасов, где злодей появляется именно в тот момент, когда жертва откусывает бутерброд.
Я сижу и чувствую себя неловко. Словно в этот самый момент все присутствующие оборачиваются и смотрят, как я собираюсь отправить еду в рот. Словно мне нужно сказать «спасибо» за разрешение поесть — а то вдруг они решат, что я делаю это тайком, без благословения. Или, ещё лучше, изобразить умиление: «Ой, какое внимание, вы так заботитесь о моём жевательном процессе!» В пятьдесят восемь лет это выглядело бы… ну, скажем так, несколько театрально.
Нет, я понимаю, что люди хотят как лучше. Что это вежливость, ритуал, привычка. Но внутри меня эти слова вызывают странное сопротивление. Слишком интимное для публичного произнесения, слишком навязчивое для тихого обеда.
Мне пятьдесят восемь. За плечами — много лет работы, но не одного места, а самых разных. Люди вокруг постоянно менялись, и я успела привыкнуть к тому, что в каждом коллективе свой язык. Но нигде я так и не смогла привыкнуть к этой фразе.
Я, между прочим, имею право спокойно съесть свою плюшку без того, чтобы кто-то вторгался в этот момент с пожеланиями. Пусть даже самыми добрыми. Я не собираюсь подавать декларацию о намерениях перед каждым приёмом пищи. И уж точно не нуждаюсь в группе поддержки, когда открываю йогурт.
Поэтому я сама никогда так не говорю. Ни подругам, с которыми мы иногда встречаемся в кафе, ни соседке, если она забегает на чай. Дома — тем более. Внук, когда приходит, ест без лишних церемоний, и я его заранее не осчастливливаю этим пожеланием. Максимум — «хорошего дня» или просто кивок.
Я живу с взрослым сыном, но мы редко едим за одним столом. У каждого свой ритм, свои дела. И, наверное, именно это мне и подходит: я могу спокойно поставить перед собой чашку, тарелку, сделать глоток — и никто не произносит дежурных слов, никто не ждёт от меня ответного «спасибо» за то, что я просто ем. В этом молчании нет ничего обидного, наоборот — оно позволяет чувствовать себя свободно.
Вчера в маршрутке женщина развернула пирожок. Сидящий рядом мужчина бодро, как сержант на плацу, выдал: «Приятного аппетита!» Женщина вздрогнула, пирожок едва не нырнул под сиденье, она заторопилась с благодарностью, покраснела — и в итоге ела уже под пристальным взглядом новоявленного благодетеля, который явно ждал отзыва о своей любезности. Я подумала: ну зачем? Это что, новая форма социального эксперимента? Проверяем, как далеко можно зайти, комментируя чужой перекус? Мало ли тем для разговоров: погода, политика, наконец, качество пирожка. Но нет, надо обязательно сделать человеку неловко.
Пусть еда будет просто едой. Не квестом на социальную отзывчивость, не спектаклем, где я должна сыграть благодарную зрительницу. А я останусь в своём тихом углу. В уютной зоне, свободной от «приятного аппетита», зато и без свидетелей того, как я подношу ложку ко рту. Честно говоря, мне кажется, мы все выиграем, если сократим количество ритуальных вторжений в чужой рот.
Впрочем, возможно, я просто слишком стара для этих игр. Или, наоборот, ещё недостаточно стара, чтобы радоваться, когда кто-то обратил на меня внимание, пусть даже в такой странной форме.
А вам не кажется, что в этом «приятного аппетита» есть что-то излишне личное? Или я одна такая психопатка, которая вместо «спасибо» мысленно произносит: «В моём одиночестве за едой вы — третий лишний»