Октябрь в тот год выдался холодным и ветреным.
Степь стояла голая, серая, выметенная ветрами до самой земли. Ни травинки, ни былинки — одна пыль да сухие комья. По ночам уже примораживало, лужи затягивало ледком, а днём солнце светило, но не грело — так, для виду, будто издевалось над людьми.
В хуторе Ветлянском жизнь замерла в тягостном ожидании. Люди выходили на улицу редко — только по самой крайней нужде. Сидели по избам, закутавшись в тулупы, грелись у печек, которые топили теперь не каждый день — берегли дрова. Говорили мало, в основном вздыхали да поглядывали на опустевшие закрома.
У Анисьи дела шли всё хуже.
Муки оставалось на два-три дня, не больше. Картошка, которую припрятали с осени, таяла на глазах. Корова, исхудавшая до костей, давала молока с гулькин нос — на самом донышке крынки. Дети ходили бледные, вялые, всё время просили есть. Груня уже не плакала — только смотрела на мать большими, прозрачными глазами и молчала. Это молчание было страшнее любых слёз.
— Мам, — говорил Ванька, — дай хоть кусочек хлебца. Я есть хочу.
— Нету, сынок, — отвечала Анисья, и голос её срывался. — Завтра испеку. Потерпи.
Ванька терпел. Все терпели. Даже свекровь, вечно брюзжащая, притихла и только вздыхала, глядя на образа.
Степан на чердаке слышал всё это. Он уже окреп настолько, что мог спускаться вниз и сидеть с семьёй по ночам, когда все спали. Днём он лежал наверху, слушал, как внизу переговариваются, и думал.
— Нисья, — сказал он однажды ночью, когда они сидели вдвоём при тусклом свете лучины. — Долго так не протянете. Надо что-то делать.
— Что делать? — горько усмехнулась Анисья. — Хлеба просить? У кого? У самих скоро ни у кого не будет.
— Хлеба не просить, — покачал головой Степан. — Добывать.
— Как?
— В городе есть запасы. У купцов, у богатых. Надо взять.
Анисья посмотрела на него с ужасом.
— Ты что, Стёпа? Грабить? Это грех. Да и как? Ты беглый, тебя сразу схватят.
— Не сразу, — усмехнулся он. — Я там, на каторге, кое-чему научился. И не воровать, а… ну, скажем, просить по-свойски.
— Нет, — отрезала Анисья. — Не позволю. Хватит с меня того, что ты уже натерпелся. Ещё за грех твой ответ держать.
Степан вздохнул и замолчал. Но по глазам его было видно, что он не отказался от своей мысли.
Через несколько дней в хутор пришла беда.
Умерла соседка, Акулина, молодая ещё баба, тридцати лет. Осталось трое детей. Муж её, Григорий, ходил сам не свой, почернел лицом, молчал. Хоронили Акулину на общем кладбище, за околицей. Отпевать было некому — поп из станицы приезжал редко, а посылать за ним было не на что.
Анисья стояла на похоронах, смотрела на гроб, сколоченный из старых досок, на худые лица сирот, и думала: «Не дай Бог, не дай Бог». Сердце её сжималось от страха за своих детей.
После похорон к ней подошла бабка Меланья — та самая, что когда-то принимала роды у половины хуторян. Старая, сгорбленная, с клюкой, но глаза ещё зоркие.
— Анисья, — сказала она, отводя её в сторону. — Плохи дела. Совсем плохи. Надо что-то делать.
— Что делать, бабушка? — спросила Анисья. — Сами видите.
— Вижу, — кивнула Меланья. — И знаю, что у тебя на чердаке кто-то живёт. Не думай, я никому не скажу. Я не враг.
Анисья вздрогнула, но смолчала.
— Ты не бойся, — продолжала старуха. — Я помочь хочу. У меня в станице есть знакомый человек. Он может ссудить мукой, деньгами. В долг. Под проценты, правда.
— Под проценты? — переспросила Анисья. — А чем отдавать? У меня ничего нет.
— Есть, — прищурилась Меланья. — Земля есть. Дом есть. Скот есть. А скот, он всё равно подохнет. Лучше уж сейчас обменять на хлеб.
Анисья задумалась. Меланья говорила дело. Корова всё равно долго не протянет. Лучше продать её, пока жива, и купить муки.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай, — кивнула старуха. — Только быстро. Время не ждёт.
И ушла, оставляя Анисью в тяжёлых раздумьях.
Дома она рассказала обо всём Пантелею и Степану.
Пантелей выслушал, покачал головой:
— Корову продать — это последнее дело. Она же кормилица.
— Кормилица, которая молока уже не даёт, — возразила Анисья. — А дети хлеба просят.
— А чем ты долг отдавать будешь? — спросил Степан. — Проценты знаешь какие? Задавит ростовщик.
— А если не задавит? — усмехнулась Анисья. — Если я рассчитаюсь?
— Чем? — хором спросили мужчины.
— Работой. Буду на него работать. Стирать, убирать, что скажет.
Пантелей махнул рукой и ушёл за перегородку. Степан задумался.
— Знаешь, Нисья, — сказал он. — А ведь это мысль. Если человек этот в станице, туда и я могу сходить. Дело одно есть.
— Какое дело? — насторожилась Анисья.
— Там увидим, — уклончиво ответил Степан. — Ты главное, договорись. А я уж потом...
Анисья хотела расспросить подробнее, но он отмахнулся и полез на чердак.
Наутро она пошла к Меланье.
Старуха жила на отшибе, в маленькой мазанке, крытой камышом. Вокруг неё всегда вились какие-то травы, сохнущие пучки, странные амулеты. В хуторе её побаивались — считали колдуньей. Но к ней ходили — лечиться, гадать, совета просить.
— Надумала? — спросила Меланья, впуская Анисью.
— Надумала, — кивнула та. — Веди к своему человеку.
— Сейчас нельзя, — покачала головой старуха. — Он в станицу уехал. Через три дня вернётся. Я скажу, чтоб зашёл.
— А как узнаешь?
— Узнаю, — усмехнулась Меланья. — У меня свои способы.
Анисья не стала расспрашивать. Поблагодарила и ушла.
Дома её ждал сюрприз.
Ванька, старший сын, притащил откуда-то мешок. Небольшой, но тяжёлый.
— Мам, гляди, — сказал он, развязывая мешок. — Это от дяди Степана.
В мешке была мука. Не много, но на пару дней хватит.
— Откуда? — ахнула Анисья.
— Я не знаю, — пожал плечами Ванька. — Он ночью куда-то ходил, а утром мне отдал и велел тебе передать. Сказал, что скоро ещё будет.
Анисья поднялась на чердак. Степан сидел в углу, чинил старый хомут.
— Ты где взял? — спросила она шёпотом.
— Не боись, — усмехнулся он. — Не украл. Заработал.
— Где?
— В степи. Люди есть, которым работа нужна. Я им помог, они мне мукой заплатили.
— Какие люди? — не унималась Анисья.
— Не спрашивай, Нисья. Так надо. Доверься мне.
Она смотрела на него долго, потом махнула рукой и спустилась вниз.
Муку пустили в дело. В тот день дети наелись досыта впервые за много дней. Груня даже улыбнулась.
Анисья смотрела на них и молилась, чтобы это не кончилось бедой.
Через три дня в хутор приехал человек от Меланьи.
Звали его Захар Ильич, был он из станицы, держал лавку и давал деньги в долг под проценты. Мужик лет пятидесяти, плотный, с хитрыми глазами и цепкими руками. Приехал он не один — с работником, который остался у ворот с лошадьми.
Анисья встретила его на крыльце, пригласила в избу. Захар Ильич огляделся, увидел бедность, вздохнул.
— Ну, рассказывай, казачка, что за нужда.
Анисья рассказала. Про голод, про детей, про корову, которая вот-вот падёт. Просила муки, крупы, немного денег. В залог предлагала корову и дом.
Захар Ильич слушал, кивал, потом сказал:
— Корову твою я видел. Она еле дышит. Мне такая ни к чему. А дом... дом, он ваш, казённый? Или ваш?
— Наш, — ответила Анисья. — Казачий. От дедов достался.
— Дом — это хорошо, — задумался Захар Ильич. — Но под него я много дать не могу. Максимум — мешок муки и полмешка крупы. И то под проценты.
— Какие проценты?
— Четверть. Через год вернёшь на четверть больше.
Анисья прикинула. Четверть — это много. Но выбирать не приходилось.
— Согласна, — сказала она.
Захар Ильич кивнул, достал бумагу, написал что-то.
— Подписывай.
Анисья расписалась. Крестиком — она грамоты не знала.
Захар Ильич уехал, а через час его работник привёз муку и крупу.
В тот вечер в доме Анисьи был праздник. Варили кашу, пекли лепёшки. Дети наелись, повеселели, даже заиграли. Пантелей улыбался. Свекровь ворчала, но меньше обычного.
И только Степан на чердаке не спал. Он думал о том, что скоро придётся платить. И что этот Захар Ильич просто так не отстанет.
Ночью к Анисье пришла Груня.
Прижалась, заплакала тихонько.
— Мам, а дядя Стёпа долго у нас будет? — спросила она.
— А что? — насторожилась Анисья.
— Я боюсь, — прошептала девочка. — Мне Петька сказал, что его ищут, что он плохой, что его заберут и нас всех тоже.
— Не слушай Петьку, — обняла её Анисья. — Он глупый ещё. Дядя Стёпа хороший. Он нам помогает.
— А почему он на чердаке живёт? — не унималась Груня. — Почему с нами не ест?
— Потому что он... он болеет, — соврала Анисья. — Ему нельзя внизу. Он поправится и спустится.
Груня поверила, успокоилась и уснула.
Анисья долго сидела над ней, гладила по голове и думала.
Думала о том, что ложь — это грех, но иногда без неё не выжить. Думала о брате, о муже, о детях. О том, что скоро зима, а есть почти нечего. О том, что Захар Ильич придёт за долгом, и чем она будет отдавать?
За окном выл ветер. Где-то в степи выли волки. Или это люди?
Анисья перекрестилась и легла рядом с дочкой.
Спать.
Потому что завтра снова надо будет бороться за жизнь.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :