Напряжение в доме росло с каждым днём. Колька как-то спросил у Григория шёпотом:
– Дядь Гриш, а тётя Варя нас разлюбила? Мы что-то не так сделали?
Григорий прижал пацана к себе:
– Нет, Коль. Тётя Варя вас любит больше всех. Просто у неё что-то болит внутри. А болеть иногда так, что никому не расскажешь. Но она справится, она сильная.
Сам он в это уже почти не верил.
Прорыв случился в субботу утром. Варя сидела на кухне с кружкой остывшего чая и смотрела в окно. Григорий вошёл, сел напротив и сказал просто:
– Варя. Если ты уйдёшь – я пойму. Но я имею право знать почему. Мы же не чужие люди.
Она медленно перевела на него взгляд. Глаза были красные, опухшие – видно, не спала ночь. Губы дрогнули.
– Я не уйду, Гриша. Но я не знаю, что мне делать.
– Расскажи, и будем вместе думать, – тихо попросил он.
Варя молчала долго. Так долго, что Григорий успел услышать, как тикают настенные часы, как за окном чирикают воробьи, как где-то в комнате Серёжка спорит с Колькой из-за конструктора. А потом она заговорила – тихо, срывающимся голосом, не глядя на него:
– Я влюбилась, Гриша. Влюбилась так, как не должна была. Как не имела права. Я замужем, я взрослая женщина, я... – она всхлипнула. – Я влюбилась в Диму.
Григорий замер. Слова не укладывались в голове, рассыпались на буквы, которые не складывались в предложения. Он смотрел на Варю и видел, как ей больно, как она сжимается от собственных слов, будто ожидает удара.
– Я не хотела, – зашептала она торопливо. – Я вообще не думала, что так бывает. Я просто приходила к нему, делала уколы, разговаривала. А он... он такой ранимый, такой потерянный, такой… Я сначала жалела его, а потом... Гриша, прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что теперь делать. Я не хочу тебя терять, ты мой муж, ты хороший, ты самый лучший, но я не могу ничего с собой поделать. Я каждую ночь не сплю, думаю о нём. Я чудовище, да?
Она разрыдалась, закрыв лицо руками. А Григорий сидел, оглушённый, и смотрел, как рушится его мир, который он так старательно строил. Во второй раз. Он прожил с Машей двадцать лет, потерял её, горевал, думал, что жизнь кончена. Потом встретил Варю и поверил, что судьба дала ему второй шанс. А теперь судьба, видно, решила пошутить – дала шанс, чтобы отобрать самым жестоким способом.
Он вспомнил, как сам когда-то сказал младшему сыну: «Я имею право на счастье». А теперь Варя имеет право на своё счастье. Даже если это счастье – не с ним.
– Варь, – голос его сел, пришлось откашляться. – Ты не чудовище. Ты живой человек. Сердцу не прикажешь. Иди, живи с тем, кого любишь.
Она подняла на него заплаканные глаза.
– Ты прогоняешь меня?
– Прогоняю? – Григорий горько усмехнулся. – Я тебя люблю, Варя. Если люблю – значит, хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье не со мной.
Она закрыла лицо руками и зарыдала ещё сильнее. Григорий встал, подошёл, обнял её за плечи. Она прижалась к нему, мокрая, горячая, дрожащая.
– Гриша, прости меня...
– Тише, тихо, – он гладил её по голове, как ребёнка. – Всё хорошо. Всё будет хорошо.
Они просидели так долго. Потом Варя отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него с благодарностью и болью.
– Я поеду к нему?
– Езжай...
Варя ушла, а Григорий остался на кухне. Он налил себе воды, но рука дрожала, и половина пролилась на стол. Он смотрел на лужицу и думал о том, как быстро всё меняется и как странно устроена жизнь: он привёл в дом молодую жену, чтобы не быть одному, а в итоге отдаёт её собственному сыну. И почему-то от этого не хочется ни бить посуду, ни кричать. Только пустота в груди и тупая боль.
Варя вернулась через два часа. Григорий узнал всё по её лицу, едва взглянув: опухшие глаза, растерянность, боль. И что-то ещё – напряжение, будто она не знает, как начать разговор.
– Ну? – тихо спросил он.
Варя села напротив, теребя край кофты.
– Он сказал, что я ему нравлюсь. Что он тоже думал об этом, но боялся признаться даже себе. Потому что я – твоя жена. Потому что это неправильно. А ещё сказал про Кольку и Серёжку... – Варя всхлипнула. – Он сказал, что не готов. Что он молодой, что ему двадцать, что он не представлял себя отцом, а тут сразу двое пацанов. Чужих. Что ему нужно время подумать. А я не могу пацанов бросить. Они мои. Я их мама теперь.
Она разрыдалась снова, уткнувшись в ладони. Григорий смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое и горькое одновременно. Варя выбрала пацанов. Выбрала долг, а не любовь. Выбрала тех, кого однажды взяла за руку и пообещала, что у них будет дом. А он, Григорий, вдруг понял, что может дать ей этот дом. Даже если она не будет его женой в полном смысле. Даже если она будет любить другого.
– Варь, – он взял её за руку. – А если пацаны останутся со мной?
Она замерла, подняла голову. В глазах – непонимание.
– Что?
– Я говорю: пусть пацаны живут у меня. Со мной. Ты будешь приходить, когда захочешь, будешь их мамой, никто у тебя их не отнимает. Но жить они будут здесь. Я их уже люблю, Варь. Я к ним привык. Кольке с Серёжкой нужен дом, нужна стабильность. Я могу это дать. А ты... ты иди к Диме. Если он тебя правда любит, он примет и это. А если нет – значит, не судьба. Но пацаны будут в порядке. Я обещаю.
Варя смотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней сидел не просто муж, с которым она прожила несколько месяцев, а кто-то огромный, светлый, невозможный.
– Гриша... ты это серьёзно?
– Абсолютно. Я уже немолодой, мне с пацанами даже веселее будет. И по хозяйству помощь, и внуки, считай. А ты молодая, Варя. Ты имеешь право на любовь. Настоящую. Не отказывайся от неё.
Варя бросилась ему на шею, обхватила руками, прижалась изо всех сил. Она плакала и смеялась одновременно, шептала «спасибо, спасибо, спасибо», а Григорий гладил её по спине и чувствовал, как по щеке ползёт предательская слеза. Он терял жену. Но, кажется, обретал что-то другое. Что-то, чему даже названия пока не знал.
Варя ушла, пацаны остались с ним. Переживали, конечно, но что поделать. Григорий и сам переживал.
– А мы тебе говорили! – старый друг Юрка хлопнул Григория по плечу, когда они встретились в гараже. – Говорили: молодую брать – себе дороже. Двадцать лет разницы – это не шутка. Вот она и нашла себе помоложе, твоего же сына.
Григорий молчал, ковыряясь в моторе своей старой машины. Он знал, что Юрка не со зла, что по-своему сочувствует. Но от этих слов внутри всё переворачивалось.
Соседка, тётя Зина, во дворе качала головой, глядя, как он возвращается из магазина с двумя пакетами продуктов:
– Гриш, ну разве ж это мужское дело? Детей чужих одному тащить? А Варька твоя – кукушка, как есть!
Григорий промолчал, только пакеты переложил в другую руку и пошёл быстрее.
Даже старший сын Алексей, который сначала поддерживал отца, теперь смотрел с каким-то странным выражением: не то жалость, не то превосходство.
– Я же чувствовал, бать, что проблема будет, – сказал он однажды. – Знал, но сказать не мог. Видел, как Дима на неё смотрит.
Без Вари дома было пусто. Колька с Серёжкой сидели в своей комнате – делали уроки, не шумели, не спорили. Свои вещи Варя забрала сразу, но запах её духов всё ещё витал в спальне. Григорий не мог заставить себя сменить постельное бельё – на наволочке остался длинный тёмный волос. Он брал её подушку, прижимал к лицу и сидел так по ночам, пока пацаны не видели.
Днём он был бодр и весел. Варил кашу по утрам, проверял дневники, ругал за двойки, хвалил за пятёрки. Водил в кино и на карусели. Но внутри, глубоко, что-то ныло и болело, не переставало.
Проблемы начались с Серёжки. Младший из пацанов, тихий и домашний, вдруг превратился в неуправляемого чертёнка. Учительница позвонила Григорию через месяц после ухода Вари.
– Григорий Петрович, придите в школу, пожалуйста.
Григорий отпросился с работы и помчался. В классе его встретила женщина – строгая, в очках, с собранными в пучок русыми волосами. Она представилась: Светлана Николаевна, классный руководитель.
– Садитесь, – она указала на стул. – У нас проблема. Серёжа обижает девочек. Сегодня на перемене толкнул Лену Козыреву так, что она упала и разбила коленку. Вчера дёргал за косички Машу Соболеву. Позавчера обозвал Веру Петрову.
Григорий вздохнул.
– Я поговорю с ним.
– Недостаточно просто поговорить, – отрезала Светлана Николаевна. – Я вижу, что ребёнок в стрессе. Раньше он был спокойный. А теперь... Что происходит дома, Григорий Петрович? Вы его бьёте?
– Господь с вами! – Григорий даже руками замахал. – Да я на них голос никогда не повышал. Просто...
Он замолчал. Не рассказывать же чужому человеку про свою разбитую жизнь. Но Светлана Николаевна смотрела внимательно, ждала. И Григорий не выдержал. Выложил всё: и про Варю, и про Диму, и про то, что пацанов оставил у себя, и про тоску, от которой по ночам выть хочется.
Светлана Николаевна слушала молча и не перебивала. А когда он закончил, вдруг сказала тихо:
– А я думала, у меня одной судьба такая недобрая. Муж ушёл год назад, к молодой. Сына одного воспитываю. И знаете, тоже иногда кажется, что не выдержу.
Они посмотрели друг на друга. И Григорий вдруг понял, что впервые за долгое время ему не больно. Просто спокойно.
– Так что будем делать с Серёжей? – спросил он.
– Будем помогать вместе, – твёрдо сказала учительница. – Я в школе, вы дома. Если что-то случится – сразу звоните. В любое время. Договорились?
Григорий кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.
Они стали общаться каждый день. Сначала только по делу: Серёжа, успеваемость, поведение, советы психолога, рекомендации. Потом – чуть больше: как прошёл день, какие планы на выходные, что приготовить пацанам на ужин. Потом – совсем личное: Светлана рассказала, что сын её, Пашка, тоже тяжело переживает развод, не хочет общаться с отцом.
Серёжа потихоньку выправлялся. Перестал обижать девчонок, начал лучше учиться. Как-то раз Григорий застал его за странным занятием: Серёжка сидел и писал письмо.
– Кому? – спросил Григорий.
– Светлане Николаевне, – серьёзно ответил пацан. – Я извиняюсь за всё. Она сказала, что если напишу письмо, ей будет приятно.
Григорий улыбнулся и пошёл на кухню варить пельмени. А на следующий день ему пришло сообщение от Светланы: «Серёжа написал мне такое трогательное письмо! Спасибо вам. Вы чудесно влияете на детей».
«Это вы на них влияете», – напечатал Григорий и вдруг задумался. А потом добавил: «Может, встретимся в выходные? В парк сходить, мороженое поесть. Вместе с пацанами».
Ответ пришёл через минуту: «С удовольствием».
Григорий посмотрел в окно. Там светило солнце, наглая ворона дралась с голубем за корку хлеба. Жизнь продолжалась. И, кажется, в ней снова появлялся кто-то, ради кого хотелось жить дальше.