– И зачем тебе молодая жена? – спрашивали у Григория. – Ещё и с чужими детьми!
Он знал, что этот его брак не одобрят: все привыкли к Маше, с которой он прожил больше двадцати лет, а новая жена, да ещё и с такой большой разницей в возрасте вызывает недоумение и даже осуждение. Разве что старший сын поддержал Григория и сказал:
– А что? Мама бы тобой гордилась – такую молодуху смог очаровать!
Младший сын, наоборот, перестал общаться с Григорием и на свадьбу, конечно, не пришёл. Оно и понятно – он был сильно привязан к матери, совсем пацан ещё, сложно ему понять, что жизнь не стоит на месте и что его отец имеет право на счастье.
С Варей Григорий познакомился на танцах, куда пошёл именно с этой целью – найти там новую спутницу жизни. Так он и познакомился когда-то со своей женой Машей, поэтому не стал придумывать ничего нового.
Варя была на двадцать лет младше, но покорила его своей серьёзностью, честностью и искренним сердцем. Когда он в первый раз пришёл на занятия, списавшись накануне с преподавательницей, приятной женщиной с рыжими волосами, на секунду растерялся от мелькания цветных платьев и громкой музыки. Сам он чувствовал себя немного не в своей тарелке: вокруг – молодёжь, хохот, визг, а он стоит посреди этого балагана – солидный мужчина, которому уже за пятьдесят. Хотелось уже развернуться и уйти, но он дал себе слово: если не сейчас, то уже никогда.
И в тот самый момент он увидел её. Она стояла у колонны, теребя в руках носовой платок, и смотрела на танцующих с какой-то светлой, чуть грустной улыбкой. На ней было простое ситцевое платье в горошек, а волосы убраны в тугой пучок, из которого выбивался непослушный локон. В этой девушке не было той вызывающей яркости, которой блистали остальные, но была в ней удивительная, тёплая стать.
Григорий, сам не ожидая от себя такой смелости, подошёл и пригласил её на танец. Она подняла на него глаза – большие, серые, очень усталые, но с искоркой – и вложила свою руку в его. Григорий чувствовал, как её рука уверенно лежит у него на плече, и от этого ему самому становилось как-то спокойно и надёжно.
Варя оказалась медсестрой в больнице.
– После работы я бегу домой, там пацаны меня ждут. Сестра с мужем разбились два года назад, на трассе. Так, я племянников к себе и забрала.
У Григория внутри всё оборвалось. Он представил: молодая девчонка, а вместо свиданий и щебетания с подружками – школа, уроки, больничные, бессонные ночи. И при этом она не ропщет, не ищет лёгкой жизни, а стоит здесь, в ситцевом платье, и глаза у неё чистые.
Они встретились на следующий же день. Григорий приехал к больнице с большим букетом нарциссов и предложением прогуляться. Она вышла уставшая после смены, но при виде цветов покраснела до корней волос.
Так и закрутилось. Он провожал её после смен, носил тяжёлые сумки с продуктами, чинил кран на кухне в её малосемейке, а она кормила его борщом и смущённо улыбалась, когда мальчишки – Колька и Серёжка – с любопытством разглядывали дядю Гришу. Григорий, который за двадцать лет брака привык к роли добытчика и главы семьи, вдруг снова почувствовал себя нужным. Не просто мужчиной с деньгами и опытом, а именно защитником, опорой для этой хрупкой, но такой сильной женщины. Тянуть время не стал – позвал Варю замуж, обещая помощь с мальчишками и безграничную любовь.
Старший сын, как ни странно, принял его выбор легко.
– Батя, она тебя молодит. Смотрю на тебя – лет десять скинул. Мама бы точно одобрила: она же всегда хотела, чтоб ты счастливым был.
А младший… Младший обиду носил глубоко. Григорий надеялся, что время лечит и что однажды он сможет объяснить сыну: жизнь не кончается с потерей любимой, и сердце, даже разбитое, может снова научиться любить. Ведь встретив Варю, он и сам это понял. Но сын замкнулся, на звонки не отвечал и у Григория с Варей не появлялся.
Скандал разразился неожиданно, на ровном месте. Григорий как раз собирался на рыбалку с друзьями, когда в дверь ворвался младший, Димка. Не поздоровался, не снял обувь, а прямо с порога, тряся телефоном, заорал так, что, наверное, соседи сверху услышали:
– Ты совсем с ума сошёл, отец? Ты зачем мамины серьги этой своей отдал? Я ВКонтакте у неё фотку видел! Она там позирует в маминых серьгах!
Варя, которая как раз выходила из комнаты, замерла и побледнела. Серьги ей и правда нравились – старинные, золотые, с небольшим александритом, который менял цвет от сиреневого до зелёного. Григорий подарил их ей неделю назад, сказав, что это семейное, пусть теперь у неё будут.
Григорий шагнул навстречу сыну, лицо его потемнело.
– Во-первых, здравствуй, сын. Во-вторых, это моё дело, кому носить украшения моей покойной жены. Я с Машей двадцать лет прожил, я имею право решать, что с ними делать.
– Право?! – Дима трясся от злости. – Это наша память! А ты отдал нашу память какой-то проходимке, которая охотится за чужим добром!
Варя всхлипнула и выбежала в спальню. Григорий шагнул к сыну, но тот отшатнулся.
– Успокойся. Варя не охотится ни за чем. Она вообще отказывалась брать, сказала, что это слишком дорого для неё. Это я настоял. И если ты не в силах понять, что я имею право на личную жизнь, то нам не о чем разговаривать. Я по твоей маме пять лет траур носил и до сих пор её помню, но жизнь не стоит на месте, пойми ты, наконец!
Дима развернулся и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что штукатурка с косяка посыпалась.
Григорий стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Ему было больно и стыдно перед Варей. Он пошёл за ней, попросил прощения за глупого сына, предлагал даже дома остаться и не ехать на эту рыбалку, но Варя грустно улыбнулась, погладила его по щеке и велела ехать.
Прошло часа два, может, три. Григорий уже ехал с другом к озеру, когда вдруг зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
– Григорий Петрович? – голос в трубке был официально-встревоженным. – Вы отец Дмитрия Григорьевича? Ваш сын попал в аварию. Городская больница номер два.
Сердце ухнуло в пятки. Григорий резко развернул машину и погнал обратно в город.
В больнице Григорий долго пробивался в палату, его не пускали, говорили, что не положено, пока наконец не увидел сына. Лицо в ссадинах, рука в гипсе, но, слава богу, живой.
– Сынок! – Григорий бросился к нему, готовый обнять, простить всё на свете.
Дима открыл глаза, мутные от обезболивающих, и, узнав отца, отвернулся к стене.
– Уйди. Не подходи. Ты мне не нужен.
– Дима...
– Уйди, я сказал! – голос сорвался на крик.
Подбежала медсестра и начала выпроваживать Григория.
– Вы мешаете пациенту!
Григорий вышел на крыльцо больницы и сел на ступеньки. В голове было пусто, только гул в ушах. Он потерял не только Машу, он терял и сына. И не знал, как это остановить.
Домой он вернулся поздно, разбитый, постаревший на десять лет. Варя ждала его на кухне. Она молча обняла его, прижалась к груди.
– Он меня выгнал, Варя. Сын выгнал. Сказал, что я ему не нужен.
Варя погладила его по седой голове.
– Гриша, давай я схожу к нему. Может, я смогу объяснить, что любовь не знает границ... Что ты имеешь право быть счастливым и что мамина память живёт не в серьгах, а в сердцах?
Григорий поднял на неё усталые глаза.
– Варя, он тебя на дух не переносит. Он в тебе врага видит.
– Значит, я перестану быть врагом, – твёрдо сказала она. – Дай мне шанс. Если не получится – хоть знать буду, что сделала всё, что могла.
Первые три попытки Вари провалились с треском. Дима просто не открывал дверь своей квартиры, хотя Григорий точно знал, что сын уже выписался из больницы и находится дома. Варя стояла под дверью с кастрюлькой бульона и пакетом лекарств, звонила в домофон, стучала – ноль реакции. Соседи косились, но она не уходила. На четвёртый день дверь неожиданно открылась. Дима стоял на пороге – осунувшийся, небритый, с рукой на перевязи, но в глазах уже не было той лютой злобы, которая плескалась раньше.
– Чего вам надо? – глухо спросил он.
– Помочь тебе хочу, – спокойно ответила Варя, поднимая сумку. – Брат твой сказал, что тебе уколы прописали. Сам будешь их ставить?
Дима хотел что-то резкое сказать, но промолчал. Просто посторонился, впуская её в квартиру.
С того дня Варя стала приходить официально – как медсестра. Она делала уколы, меняла повязки, молча собрала грязную посуду и мыла её, ставила в холодильник еду, которую приносила с собой. Дима поначалу сидел, уткнувшись в телефон, и не разговаривал. Но потом как-то само собой пошло: сначала короткие «спасибо», потом вопросы про погоду, потом про Кольку с Серёжкой.
Григорий видел, как меняется сын. Не сразу, по чуть-чуть. И когда Варя в очередной раз вернулась от него, обнял жену вечером так крепко, что она пискнула.
– Ты у меня чудо, Варюха. Я и не мечтал, что вы поладите. Спасибо тебе.
– Он хороший парень, – улыбнулась Варя. – Просто обиженный. Ему не хватало, чтобы кто-то просто рядом был и не лез с нравоучениями. Я своих пацанов так же воспитываю – любовью.
Казалось бы, всё налаживалось. Григорий ходил по дому чуть ли не вприпрыжку, строил планы на лето – съездить всей семьёй на озеро, снять домик. Но когда Григорий заговорил об этом со старшим сыном Алексеем, тот вдруг замкнулся, отставил чашку и уставился в окно.
– Лёш, ты чего? – насторожился Григорий. – Что-то не так?
– Всё так, бать, – ответил Алексей. – Всё замечательно. Ты счастлив, Димка отошёл, Варя старается. Просто...
Он замолчал и резко встал.
– Просто что? – не отставал Григорий.
– Ничего. Потом поговорим. Не сейчас.
Григорий с Варей переглянулись. Варя пожала плечами, но в глазах её мелькнула тревога. А Григорий почувствовал нехороший холодок в груди – такой бывает перед грозой, когда воздух застывает и птицы замолкают.
Он не заметил, когда Варя изменилась. Она сидела в кресле с книгой, но страницы не переворачивала. Смотрела в одну точку и вздрагивала, когда Григорий входил в комнату. На кухне стало чисто, но пусто – никаких пирогов, никакого ароматного борща, никакого вкусного чая с мятой. Колька с Серёжкой притихли, шушукались в своей комнате и выходили только по делу. Даже телевизор работал вполголоса, будто в доме кто-то болел.
– Варь, – Григорий подсел к ней вечером, взял за руку. Рука была холодной и безжизненной. – Что случилось? Я же вижу. Ты сама не своя уже неделю.
– Всё нормально, Гриш, – она высвободила руку и поднялась. – Просто устала. Пойду лягу пораньше.
– Варя! – он поймал её за запястье. – Не ври мне. Мы двадцать лет с Машей прожили, я научился чувствовать, когда у жены что-то не так. Говори.
Она замерла. Плечи её вздрогнули.
– Не могу, Гриша. Не спрашивай. Пожалуйста.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Григорий остался в гостиной, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная злость. На что? На кого? На неё? На себя? На то, что счастье, которое он так осторожно собирал по кусочкам, снова трещит по швам?