Февраль 97-го. Суббота. 4 часа дня. Галина Вершинина толкает плечом дверь подъезда пятиэтажки на улице Металлургов и сразу чувствует – пахнет корицей. Запах тянется с четвертого этажа из-за обшарпанной двери с номером 47. Просачивается сквозь щели, обнимает лестничную клетку. Катя печет.
Галина поднимается по ступеням, и с каждым пролетом тяжесть 12-часовой смены отступает, словно горячий воздух конвертерного цеха остается где-то далеко внизу. Она поворачивает ключ, входит и на секунду замирает в прихожей. На кухне горит лампа с желтым абажуром.
Радиоприемник бормочет песню Пугачевой. На столе противень с шарлоткой, яблочные дольки выложены ровным кругом, тесто поднялось золотой шапкой. Катя стоит у плиты в материнском фартуке, который велик ей на два размера, убирает прядь со лба тыльной стороной ладони, оставляя на виске мучной след.
— Мам, руки мой, садись! – бросает она, не оборачиваясь. – Я чайник поставила.
Галина стягивает тяжелые ботинки, моет руки под ледяной водой, горячую отключили неделю назад, и садится за стол. Катя режет шарлотку на куски, наливает чай в две кружки с отколотыми ручками, придвигает сахарницу.
16 лет. Тонкие запястья, серьезные серые глаза, собранные в хвост русые волосы. На подоконнике стопка учебников. Алгебра, физика, английский. Через полтора года вступительные в Петербурге. Катя мечтает о филфаке. Галина режет вторую смену, чтобы оплатить подготовительные курсы.
— Мам, а правда, что в Питере белые ночи, что летом вообще не темнеет? Правда, отец рассказывал, он ездил туда до завода. Я тоже поеду, обязательно.
Галина смотрит на дочь и чувствует, как внутри что-то сжимается. Не от боли, от нежности. Такой острой, что хочется зажмуриться. Катя все, что осталось. После Сережи. После того, как мостовой кран в Литейном забрал мужа четыре года назад. Галина живет ради одного. Чтобы дочь выбралась из этого города, из этого дыма, из этой жизни, где люди стоят дешевле тонны проката. За окном серое небо, трубы комбината выдыхают желтый дым. И мартовский ветер разносит кислый привкус серы по всему району.
Но здесь на кухне пахнет корицей и яблоками. Здесь тепло. Здесь Катя улыбается, листая учебник и подчеркивая строчки карандашом. Галина еще не знала, что видит эту улыбку в последний раз. Череповец в 97-м город-завод.
Комбинат «Северсталь» раскинулся на 30 квадратных километров. Доменные печи высотой с 12-этажный дом, конвертерный цех, где чугун при температуре 1400 градусов превращается в сталь, прокатные станы длиной в полкилометра, шлаковые отвалы на окраине, железнодорожные пути, по которым ползут чугуновозы с раскаленным грузом. Ночью завод светился оранжевым, как огромный костер посреди вологодских лесов. Днем окутывал город смогом – желтым, едким, пахнущим окалиной и серой.
Рабочим не платили по 4-5 месяцев. Люди выживали натуральным обменом, тащили с завода что могли: проволоку, инструмент, обрезки металла и меняли на рынке на водку и тушёнку. Те, кто не воровал, голодали. Галина не воровала, она работала. 18 лет в горячем цеху, старший аппаратчик варочного отделения. Знала каждый вентиль, каждую кислородную фурму, каждый мостик, по которому можно пройти над ковшом с расплавом.
Тело привыкло к жару, кожа на руках загрубела до состояния подошвы, волосы выгорели, коленный сустав ныл после каждой смены, старая травма еще с дзюдо. Кандидат мастера спорта, между прочим. Бросила в 28, когда связка не выдержала. Но мышечная память осталась. Рефлексы, умение падать, умение бросать тех, кто тяжелее. В 97-м эти навыки казались бесполезными. Просто строчка в забытом спортивном прошлом.
Бандиты появились на комбинате в 93-м. Вместе с приватизацией, ваучерами и запахом больших денег. К 97-му завод был поделен. Крупные потоки контролировало руководство, мелкие – бригады. Заводской район достался тройке Эдуарда Кабанова. Кабанов. 190 см, 105 кг, бритый затылок, золотая цепь толщиной с палец. 39 лет. Морская пехота, Северный флот, потом два срока в колонии строгого режима. Разбой и насилие.
Вышел по УДО, вернулся в Череповец другим человеком. Точнее, тем же, но теперь с авторитетом, связями и пониманием, что в этом городе закон молчит, если у тебя достаточно кулаков и достаточно денег для нужных людей. Его правая рука — Леонид Маркин, 36 лет, жилистый, дерганый. Воевал в Чечне в 95-м. Вернулся контуженный. Вспышки ярости, бессонница. Армейский нож НР-40 всегда при себе. Спал с ним, ел с ним, разговаривал с ним. Быстрый, опасный, непредсказуемый.
Третий. Денис Грачев. 31 год. Когда-то подавал надежды в вольной борьбе. Первый разряд, крепкие руки, цепкий захват. Потом спорт кончился, начался криминал. Грачев собирал дань с рабочих. По 500 рублей с каждой зарплаты, когда зарплату вообще выдавали. Трус, но исполнительный. Делал все, что прикажет Кабанов.
Эту тройку знал весь заводской район. Их машину, темно-зеленую девятку с тонированными стеклами, узнавали за квартал. Когда она парковалась у проходной, рабочие отводили глаза, мастера здоровались первыми, охрана пропускала без пропуска. Так было устроено, так жили все. Галина тоже. Платила, молчала, терпела.
Каждый раз, когда Грачев протягивал ладонь в раздевалке варочного цеха, она отсчитывала купюры, которые могли бы стать учебником для Кати, билетом на курсы, пакетом молока. Отдавала молча, стискивала зубы, шла на смену. Так продолжалось три года. Однажды в январе Галина возвращалась с ночной смены.
Полшестого утра. Мороз под 30. Фонари не горят. Сэкономили на электричестве. У подъезда стояла та самая девятка. Из нее вышел Кабанов. В распахнутой кожаной куртке пар изо рта. Он курил, прислонившись к капоту. Галина прошла мимо, глядя в землю. Он окликнул.
— Слышь, рабочая, дочка у тебя, да? Красивая растет!
Галина остановилась, обернулась. Кабанов улыбался, широко, по-хозяйски, как человек, который привык, что все вокруг принадлежит ему.
— Пусть осторожнее ходит вечером, район неспокойный.
Он отвернулся, затянулся сигаретой, сел в машину, уехал. Она стояла на морозе еще минуту. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Поднялась домой. Катя спала, подложив ладошку под щеку, как в детстве. Учебник по-английскому раскрыт на подушке. Галина села на краешек кровати, осторожно убрала книгу, накрыла дочь одеялом. Посидела так, слушая ровное дыхание. За окном комбинат гудел. Ровно, монотонно, как больное сердце огромного зверя. Желтый дым полз над крышами. Галина тогда подумала, еще полтора года. Полтора года, и Катя уедет. В Петербург. К белым ночам. Подальше от дыма, от этих людей, от этого холода. Нужно просто дотерпеть.
Март наступил гнилой оттепелью. Снег почернел, под ногами хлюпала каша из грязи и реагентов, с крыш капала. Катя ходила на подготовительные курсы три раза в неделю, вечерами, через весь район, от улицы Металлургов до Дворца культуры Строитель. 20 минут пешком. Автобус ходил раз в час. Галина просила.
— Звони от вахтёрши, когда выйдешь. Я буду ждать у подъезда.
— Мам, мне 16, а не 5, — отвечала Катя, закатывая глаза.
12 марта Катя вышла с курсов в 7 вечера. Позвонила от вахтерши.
— Мам, еду, ещё минут 30.
Домой она не вернулась. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого. Галина стояла у окна кухни, вцепившись пальцами в подоконник. Чай в кружке давно остыл. Шарлотка, которую Катя испекла два дня назад, засохла на тарелке. Никто не доел. За стеклом мартовская темнота, рыжие пятна фонарей, черная каша под ногами редких прохожих. Автобус с курсов приходил в 7.20. 20 минут пешком. Максимум 40, если идти медленно. Стрелки на настенных часах дернулись на 9. Галина набрала номер Дворца культуры. Гудки. Никто не снял. Набрала снова. На восьмом гудке ответила вахтерша, недовольная, сонная.
— Все ушли давно. Ваша тоже. Еще в семь.
Она выбежала из квартиры, в чем была. Заводские штаны, свитер, незашнурованные ботинки. Спустилась, выскочила во двор, побежала по маршруту, которым Катя ходила каждый вторник, четверг и субботу. Через двор пятиэтажек, мимо гаражного кооператива, вдоль забора промзоны, через пустырь до остановки Строитель. Грязь хлюпала под подошвами. Фонари горели через один. Она вглядывалась в каждую фигуру. Бабка с сумкой, мужик в ватнике, собака у мусорных баков. Кати не было. На остановке пусто. Скамейка мокрая, расписание автобусов наполовину оборвано, под навесом воняло мочой и перегаром. Она обошла окрестные дворы. Заглянула в подъезды ближайших домов. Кричала в темноту.
— Катя! Катенька!
Тишина. Только гул комбината. Далекий, утробный, вибрирующий в костях. К одиннадцати ночи Галина была в отделении милиции на Советском проспекте. Дежурный, молодой сержант с красными от недосыпа глазами, записал имя, возраст, приметы, зевнул.
— Подождите до утра. Шестнадцать лет, говорите? Может, к подружке пошла. Или к парню. Бывает.
— У нее нет парня.
— Откуда вы знаете? Шестнадцать — такой возраст.
— Она бы позвонила. Она всегда звонит.
— Ну ладно, оставьте заявление. Утром передам следователю.
Утро ничего не изменило. И следующее утро тоже. Следователь-капитан Долгих, грузный, лысеющий, с табачными пятнами на пальцах, принял Галину в кабинете, где пахло дешевым кофе и канцелярским клеем. Выслушал, полистал бумаги, поднял на нее мутные глаза.
— Вершинина, мы проверим, но вы поймите, подростки пропадают часто. В 90% случаев сами возвращаются. Может, с кем-то уехала. Из города хотела. Вот, может, и уехала. Ей 16, у нее даже паспорта нет.
— Ну, значит, ищем. Не волнуйтесь раньше времени.
Он врал. Галина видела это по его глазам. Тусклым, равнодушным, привыкшим смотреть сквозь чужое горе. Дело возбудили. Безвестное исчезновение. Формально. Допросили вахтершу, опросили соседей, проверили больницы и морги. Результат – ноль. Галина ходила по городу сама, каждый день после смены. Фотография Кати, школьная, черно-белая, в уголке штамп-фотоателье, прижата к груди. Она показывала ее продавцам на рынке, водителям автобусов, бабкам на лавочках, охранникам на проходной.
— Видели?
— Нет.
— Может быть?
— Нет. Извини, женщина, нет.
Город молчал. Двести пятьдесят тысяч человек. И ни одного свидетеля. Ни одного звука. Как будто Катя растворилась в мартовском тумане, в этом смоге, в этой грязи под ногами. Галина перестала спать. Ложилась, закрывала глаза и сразу видела автобус на остановку, мокрую скамейку, пустоту. Вставала, садилась на кухне, смотрела на Катины учебники, на фартук, повешенный на крючок за дверью, на карандаш, которым дочь подчеркивала строчки. Не плакала. Слезы кончились на третий день. Осталось другое. Тугая, горячая тяжесть в груди, которая не отпускала ни на секунду, как кусок раскаленного металла, застрявший между ребрами.
Прошла неделя. Две. Следователь Долгих перестал брать трубку. Когда Галина пришла к нему лично, он развел руками.
— Проверяем, работаем, зацепок нет. Вы же понимаете, у нас 40 дел на столе.
— Это моя дочь.
— Я понимаю, но чудес не бывает. Если бы кто-то что-то видел, давно бы рассказал. Никто ничего не видел.
Так он считал. Но один человек видел. Ночь с 3 на 4 апреля. Три недели и два дня после исчезновения. Стук в дверь. Тихий, осторожный, костяшками пальцев, а не кулаком. Два часа ночи. Галина не спала. Сидела на кухне, сжимая в руках Катину заколку, серебристую с маленькой стрекозой. Подошла к двери.
— Кто?
— Николай Баев, сторож 3-й проходной. Откройте, Тарасовна, мне надо вам сказать.
Она открыла. В коридор шагнул худой старик в промасленном бушлате. 62 года, но выглядел на 75. Впалые щеки, трясущиеся руки, запах махорки и машинного масла. Бывший участковый, уволенный пять лет назад за то, что отказался закрывать глаза на бандитские дела в заводском районе, теперь сторожил третью проходную комбината. Ночные смены, одиночество, бессонница. Он сел на табурет, руки ходили ходуном. Галина поставила перед ним чай, он не притронулся.
— Тарасовна, я три недели молчал, не мог, боялся, но больше не могу.
— Говорите.
— 12 марта ночью я дежурил. Около полуночи видел машину Грачева. Ту белую шестерку. Она ехала к шлаковому отвалу. За четвертой домной, где свалка старого шлака. Грачев вылез, вытащил что-то из багажника, завернутое в брезент. Тяжелое. Он нес, и оно провисало в середине, как... — Он замолчал, сглотнул. — Как тело.
Галина не шевелилась. Лицо каменное. Пальцы, сжимавшие заколку, побелели.
— Он ушел за насыпь. Минут двадцать его не было. Вернулся без свертка. Руки грязные. Сел в машину, уехал. Я хотел... хотел пойти, посмотреть, но...
— Где? — перебила Галина.
— За насыпью, метров триста от дороги. Там старая яма, куда сливали отработанный шлак. Справа от нее три березы. Рядом с березами он копал. Я видел лопату в багажнике, когда он открывал.
Тишина. Часы на стене тикали. Громко, безжалостно. Каждый удар как гвоздь. Баев поднял глаза. В них стояли слезы.
— Простите. Простите меня, Тарасовна. Я трус. Я должен был сразу, но они... Вы знаете, что они делают с теми, кто говорит?
Она не ответила. Встала. Прошла в прихожую. Надела ботинки. Сняла с антресоли лопату. Ту самую, которую Серёжа когда-то вскапывал огород у тещи. Баев вскочил.
— Куда? Сейчас? Одна? Давайте я с вами. Давайте хотя бы утром!
— Идите домой, Николай Иванович.
Голос ровный. Ни дрожи, ни крика. Стекло. Она вышла в ночь. Апрельский холод, минус восемь. Последний мороз перед настоящей весной. Небо черное, беззвездное, затянутое вечным заводским дымом. Она шла через промзону. Мимо гаражей, мимо забора с колючей проволокой, мимо ржавых рельсов, по которым днем ползали шлаковозы. Дорогу знала наизусть. Восемнадцать лет по этим тропам. На смену и обратно.
Шлаковый отвал начинался за четвертой доменной. Огромная серая пустошь, покрытая окаменевшим шлаком. Днем здесь грохотали самосвалы. Ночью мертвая тишина. Только ветер гонял пыль, да где-то в глубине комбината ухала и скрежетала ночная смена. Три березы она нашла сразу. Тонкие, кривые, непонятно как выжившие на этой отравленной земле. Рядом просевший участок грунта примерно метр на два. Свежая земля, присыпанная шлаковым щебнем. Галина воткнула лопату. Грунт подался легко, рыхлый, недавно потревоженный. Она копала. Видеть было трудно, но луна пробилась сквозь дым, и бледный свет упал в яму. Катя. То, что осталось от Кати. Три недели в холодной земле.
Галина не закричала, не упала, не потеряла сознание. Она сидела на коленях в яме, рядом с телом своей дочери, и смотрела. Просто смотрела. Минуту. Две. Пять. Ветер трепал край брезента. Где-то далеко гудела домна, низко, утробно, как погребальный набат. Потом она наклонилась и поправила прядь волос на Катином лбу. Осторожно, кончиками пальцев, как делала это тысячу раз, когда укладывала дочь спать. Закрыла брезент. Засыпала яму. Тщательно, аккуратно. Ровно так, как было. Утрамбовала грунт. Присыпала щебнем. Забрала лопату. Встала. Вокруг тишина и мертвая пустошь. Оранжевое зарево комбината на горизонте. Черное небо. Белый пар дыхания.
Галина Вершинина, мать, вдова, аппаратчица варочного цеха, женщина, которая 18 лет терпела, молчала и выживала, перестала существовать. Она не решила мстить, решение – это выбор, а выбора не осталось. Было только знание, холодное, абсолютное, как температура плавления стали. Трое. Их имена она уже знала. Грачев, который закопал, Маркин, который убил, Кабанов, который начал. Завод, который она знала вслепую, шесть недель, которые изменят все. Она пошла домой. Походка другая, ровная, жесткая, без усталости. Человек, который вышел из квартиры два часа назад с лопатой в руке, не вернется. Вернется та, которая в 18 лет варила металл и точно знает, при какой температуре плавится человеческая кость.
Две недели Галина не делала ничего. Ходила на смены, варила металл, ела в заводской столовой жидкий суп с запахом хлорки. Возвращалась в пустую квартиру, где на подоконнике по-прежнему лежали учебники, а фартук висел на крючке за кухонной дверью. Со стороны убитая горем мать, которая смирилась. Изнутри механизм, который считает, запоминает и ждет. Первое, что она сделала, составила расписание. Не на бумаге, в голове.
Грачев появлялся на территории комбината трижды в неделю. Вторник, четверг, суббота. Приезжал к третьей проходной на белой шестерке около семи вечера, когда дневная смена расходилась. Обходил раздевалки, курилки, бытовки, собирал конверты. Потом ехал к Кабанову в Берлогу, переоборудованный кабинет начальника прокатного цеха, откуда настоящего начальника выгнали еще в 95-м. Отдавал деньги, получал инструкции, уезжал.
Маршрут один и тот же, время плюс-минус полчаса, привычка, уверенность, что бояться некого. Галина наблюдала из окна раздевалки варочного цеха, прижавшись лбом к грязному стеклу. Записывала в памяти, во сколько пришел, куда повернул, с кем разговаривал, когда уехал. За две недели картина сложилась полностью. Грачев предсказуем, как заводской гудок.
Второе: она изучила литейный пролет. Не свой варочный, а соседний, старый корпус, где стояли ковши для транспортировки жидкого шлака. По ночам пролет пустовал. Дневная бригада уходила в шесть, ночная работала в дальнем конце, за 300 метров, за двумя стенами, за грохотом прокатного стана, который глушил любой звук. Между шестью вечера и полуночью в старом пролете не бывало ни души. Только ковши на рельсах, огромные, чугунные, обмазанные изнутри огнеупорной глиной.
Некоторые пустые, некоторые с остатками шлака, который медленно остывал, покрывая серой коркой, а под коркой еще держал 800-900 градусов. Галина знала, какой из ковшей заполняли последним. Знала, когда корка еще тонкая, палец провалится. Знала, как работает механизм наклона, рычаг, тросы, противовес. Она монтировала эти ковши 14 лет назад, когда начинала стажеркой.
Третье: записка. Галина долго думала, как выманить Грачева на завод ночью. Одного, без Маркина и Кабанова. Ответ нашелся просто. Грачев боялся Кабанова. Панически, до дрожи в борцовских руках. Если Кабанов вызывает, Грачев бежит. Не спрашивает зачем, не уточняет. Бежит. Галина написала записку на листе из блокнота. Печатными буквами левой рукой, чтобы почерк не узнали.
«Литейный пролет. Корпус 4. Сегодня в 23.00. Приходи один. Без телефона. Дело на миллион. Э. Р. (инициалы Кабанова)».
Галина подсунула записку под дворник «Белой шестерки» во вторник вечером, когда Грачев зашел в бытовку прокатного цеха. Никто не видел. Она задержалась после смены, переоделась, вышла через вторую проходную, обошла территорию по внешнему периметру, вернулась через дыру в заборе у шлакового отвала, ту, которой рабочие пользовались годами, чтобы срезать путь. Заняло 12 минут. Камер на комбинате не существовало. 97-й год. Какие камеры? Потом она ждала. В квартире, на кухне, в темноте. Фартук Кати на крючке. Учебники на подоконнике. Часы тикали. Без двадцати одиннадцать Галина вышла из дома. Спецовка, рабочие ботинки, каска, рукавицы. Стандартный комплект аппаратчика горячего цеха. На проходной ночной охранник, пенсионер Кузьмич, кивнул не глядя. Рабочие шастали по территории в любое время. Ночные подработки, левые заказы, воровство металла. Никто не обращал внимания.
Она добралась до литейного пролета за 8 минут. Корпус 4. Старый, кирпичный, с провалами в крыше, через которые виднелось черное небо. Внутри полумрак, запах окалины и горелой глины. Жар от ковшей, которые остывали на рельсовых путях. Тусклые лампы под потолком давали ровно столько света, чтобы не сломать ногу. Галина нашла нужный ковш. Третий от входа. Заполнен в конце дневной смены, 6 часов назад. Корка сверху серая, потрескавшаяся, но сквозь трещины пробивалось оранжевое свечение. Внутри шлак еще держал температуру. Она проверила механизм наклона. Рычаг, тросы, противовес. Все штатно. Один поворот рычага, и ковш наклонится на 45 градусов, вываливая содержимое в желоб, по которому шлак стекает в яму. Или на того, кто стоит рядом.
Галина сняла рукавицы. Пальцы не дрожали. Сердце билось ровно. 60 ударов в минуту, как на тренировке перед выходом на татами. Она заняла позицию за опорной колонной в трех метрах от ковша. Отсюда видно вход. Отсюда два шага до рычага. Ждала. Без четырех одиннадцать шаги. Тяжелые, торопливые, гулкие в пустом пролете. Грачев. Он вошел, озираясь, засунув руки в карманы кожаной куртки. Вертел головой. Запах его одеколона, дешевого, удушливого, долетел до Галины раньше, чем она разглядела лицо.
— Эдуард Романыч? – позвал он негромко.
Эхо метнулось под потолок и затихло.
— Э. Р., ты здесь?
Тишина. Только потрескивание остывающего шлака. Мелкие щелчки, как будто кто-то ломает тонкие кости. Грачев сделал три шага вперед. Остановился у ковша. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду осветил его лицо. Широкое, мясистое, с ранними морщинами вокруг рта. Глаза бегали, он нервничал. Галина вышла из-за колонны.
— Кабанова здесь нет, — произнесла она тихо.
Грачев дернулся. Сигарета выпала изо рта, рассыпав искры по бетону. Он узнал ее. Не сразу, через секунду. Напряжение в плечах чуть ослабло.
— Заводская баба, аппаратчица из варочного. Не угроза. Вершинина? Чего тебе?
Голос уже наглый, привычный.
— Я знаю, что вы сделали с Катей.
Пауза. Короткая. Достаточно, чтобы увидеть, как меняется его лицо. Страх. Мгновенный, яркий, животный промелькнул в глазах и тут же сменился расчетом. Он шагнул назад.
— Ты чего несешь? Какая Катя?
— Моя дочь, которую ты закопал на шлаковом отвале.
Грачев облизнул губы. Мысли метались за его лбом, почти видимые, как искры в ковше. Врать? Угрожать? Бежать? Ударить? Галина стояла в четырех метрах от него. Худая, невысокая, в прожженной спецовке. Он весил на тридцать килограммов больше. Борцовские руки. Он мог бы смять ее за секунду.
— Слушай, — он поднял ладони. — Ты ошиблась. Я не знаю никакой...
— Брезент. Белая шестерка. Полночь 12 марта. Три березы.
Он замолчал. Язык прошелся по губам, сухо, быстро. Он начал понимать, что женщина перед ним знает слишком много. Мозг перебирал варианты. Убрать? Сообщить Кабанову? Она пошла в милицию? Глаза сузились.
— И чего ты хочешь? — процедил он, меняя тон. — Денег? Молчание? Что?
— Я хочу, чтобы ты посмотрел вниз.
Он не понял. Рефлекторно взглянул под ноги. Бетонный пол, окурок, его собственная тень. Когда поднял глаза, Галина уже была у рычага. Два шага. Она прокрутила это движение в голове сто раз за две недели. Левая рука — захват, правая — рывок на себя. Рычаг пошел туго, заводская смазка давно высохла, но мышцы, натренированные 18 годами тяжелого труда, справились. Ковш качнулся, тросы натянулись с тонким пением, как струны чудовищного инструмента. Грачев рванулся в сторону. Борцовская реакция, быстрая, мощная, он почти успел. Почти.
Поток раскаленного шлака, тяжелый, вязкий, светящийся темным рыжим, хлынул из ковша в желоб и залил площадку, на которой он стоял секунду назад. Грачев отпрыгнул, но нога поскользнулась на мокром бетоне. Он упал на колено. Шлак плеснул на его ботинок. Он дернулся, закричал, коротко, хрипло, попытался подняться. Галина была рядом. Захват за ворот куртки. Подсечка классическая, из дзюдо, но его борцовская подготовка не помогла. Он не ждал атаки от женщины, не был в стойке, не был готов. Вес и инерция сделали остальное. Он рухнул в желоб. Крик. Короткий. Потом тишина. Только шипение и потрескивание. И всё...
Она стояла, прижавшись спиной к холодному кирпичу. Рукавицы чистые, спецовка чистая. На полу шлаковая лужа, которая уже начинала покрываться серой коркой. Через час корка станет твердой. Через два – неотличимая от старого шлака, которого здесь тонны. Руки дрожали впервые за две недели. Галина сжала кулаки, подождала, пока дрожь пройдет. Минута. Две. Прошла.
Проверила пролет — никого. Ни следов, ни свидетелей. Вернула рычаг в исходное положение. Вышла через запасной выход, обогнула корпус, двинулась к проходной. Кузьмич дремал в будке. Она прошла мимо, тень среди теней. Утром на заводе ничего не изменится. Ковш зальют новой порцией шлака. Желоб зачистят бульдозером. От Грачева не останется ни следа. Шлак при 900 градусах не оставляет ничего.
Кабанов узнает об исчезновении через два дня. Будет звонить на мертвый номер, материться, ездить по городу. Решит, что Грачев собрал субботнюю дань, около 200 тысяч рублей, и сбежал. В Вологду, в Питер, куда угодно. Трус и подлец, чего от него ждать. Кабанов будет зол, но не насторожен, не переживает. Испуган. Еще не время.
Галина дошла до дома в половине первого ночи. Разделась, встала под холодный душ, горячую так и не дали. Вода текла по плечам, по рукам, по загрубевшим ладоням, которые два часа назад отправили человека в расплавленный шлак. Она закрыла глаза, увидела Катино лицо. Не то из ямы, а то из кухни. Мучной след на виске, серые глаза, карандаш в тонких пальцах. Легче не стало, она и не ждала. Один готов, оставались двое, и с каждым будет труднее.
Кабанов понял, что Грачев пропал в четверг, когда тот не приехал на очередной сбор. Набрал номер, гудки и еще раз. Тишина. К субботе ярость переросла в холодную злобу. Он сидел в своем кабинете на территории комбината, курил одну за другой, давил окурки в пепельницу из обрезка трубы. Пепельница уже не вмещала, бычки сыпались на стол, на бумаги, на пол.
— Крыса! — процедил он, глядя в стену. — Двести штук забрал и свалил.
Маркин стоял у окна, крутил в пальцах армейский нож. Привычка, от которой не мог избавиться с Чечни. Лезвие мелькало между пальцев, как живое.
— Грачев трус, но не дурак, — возразил он тихо. — У него мать в Череповце. Квартира, машина. Куда он денется с двумя сотнями? Значит, кто-то его убрал. Вологодские? Не слышал. Было бы, уже знали бы.
— Тогда кто?
Маркин пожал плечами. Нож замер. Он повернулся к Кабанову. Лицо неподвижное, только глаза подергивались мелким тиком следствия контузии.
— Проверю завод ночью. Если Грачев был здесь, должны быть следы.
Кабанов махнул рукой.
— Делай.
Он по-прежнему считал исчезновение Грачева бытовым предательством, обычной крысиной выходкой, каких в 97-м случалось десятки. Не догадывался, что предательство ни при чем. Что ответ ходит мимо него каждый день в заводской спецовке и смотрит сквозь него пустыми глазами.
Маркин явился на комбинат в понедельник ближе к полуночи. Миновал проходную, охранник пропустил без слов. Бандитов здесь боялись больше, чем начальство. Ночной завод — отдельный мир. Днем 30 тысяч рабочих превращали его в муравейник. Ночью лабиринт, населенный грохотом механизмов и призрачным оранжевым сиянием. Доменные печи не спят, они работают круглосуточно, и их свет пульсирует над цехами, как сердцебиение чудовища. Маркин двинулся к литейному пролету. Последнее место, где Грачева видели живым, если верить записям в журнале «Проходной».
Шел через конвертерный цех. Здесь жар бил в лицо даже с расстояния в 20 метров. Пахло горелым железом и озоном, от кислородных фурм тянуло желтым дымом. Прошел по переходному мостику, подвешенному на высоте 15 метров. Внизу ползли чугуновозы, раскаленный металл светился в ковшах рыжим, каждый ковш размером с грузовик. Мостик подрагивал под ногами. Металлическая решетка, перила, ледяные даже в апреле.
Маркин не обращал внимания, он искал. Литейный пролет ничего не дал. Чисто, пусто, ковши на рельсах, бетонный пол подметен бульдозером. Если здесь что-то и случилось, шлак давно похоронил все следы. Маркин провел пальцем по желобу. Серая корка, обычная, ничем не отличимая от тысяч тонн отработанного материала вокруг. Он нахмурился. Чутье, выращенное войной, подсказывало, что-то здесь не так. Но доказательств не было ни единого. Он развернулся к выходу.
Именно в этот момент Галина допустила ошибку. Она находилась в варочном цеху, заканчивала ночную смену, подменяла заболевшего напарника. Услышала шаги в соседнем пролете. Характерные, размашистые, военные. Выглянула из-за перегородки, чтобы убедиться. Маркин стоял в 30 метрах. Она отпрянула. Но опоздала на долю секунды. Маркин уловил движение периферийным зрением. Рефлексы десантника, натренированные Чечней, среагировали мгновенно. Он дернул голову, фигура в спецовке нырнула за стену. Женщина. Маркин знал всех ночных рабочих варочного цеха, их было четверо. Эту он опознал не по лицу, а по движению. Короткое, резкое, с группировкой, как у борца или дзюдоиста. Обычные работяги так не двигаются. Он рванул за ней.
Погоня длилась 11 минут. Галина потом считала каждую. Первые секунды решили все. Она метнулась через варочный цех к служебному выходу, дверь на пружине, за ней узкий коридор с трубами, потолок так низко, что приходилось пригибаться. Маркин ворвался следом. Его ботинки грохотали по железному настилу. Дыхание рваное, злое. Он был моложе на пять лет и быстрее, но он не знал коридора.
Галина знала. Через 20 метров поворот. За поворотом лестница вниз, в подвальный коллектор, где проходили трубы охлаждения. Она скатилась по ступеням, не держась за перила. Ноги помнили каждую выбоину. Внизу темнота, влажный жар, запах ржавчины и конденсата. Трубы в полметра диаметром тянулись в обе стороны, покрытые мокрым утеплителем. Капало с потолка. Под ногами лужи, в которых отражался далекий свет аварийной лампы. Маркин спустился через 4 секунды после нее. Замер. Прислушался. Тишина. Только капель и далекий гул механизмов. Он пошел вправо. Инстинкт подсказал. Инстинкт ошибся. Галина двинулась влево, к аварийному выходу у третьей домны. Ступала на цыпочках. Навык, доведенный до автоматизма за полтора десятилетия работы среди грохочущих машин, где каждый лишний звук может стоить жизни.
Коллектор тянулся 300 метров. Через каждые 50 – ответвления. Она считала повороты. Первый. Второй. Третий. Здесь направо, через технический люк, потом вверх по скобам в стене на уровень цеха. Люк тяжелый, чугунный. Она оттолкнула его плечом. Петли взвизгнули. Маркин услышал. Она поняла это по резкому звуку его ботинок. Он развернулся и бросился наискось. Галина полезла по скобам. Старое колено отозвалось болью. Острой, пронзительной, от бедра до щиколотки. Она стиснула зубы. Поднялась. Вылезла в цех.
Он оказался прокатным, ночная смена работала в дальнем конце, за 200 метров. Здесь никого. Только станы, свернутые рулоны стали и синеватое мерцание индукционных нагревателей. Она побежала к выходу. За спиной лязг люка. Маркин поднимался. Она успела. Выскочила через погрузочные ворота, пересекла рельсовый путь. В этот момент мимо прополз шлаковоз, чудовищный вагон с раскаленным грузом, жар от которого опалил лицо. И нырнула за угол газочистной станции. Прижалась к стене. Бетон под ладонями влажный, холодный, шершавый.
Маркин выбежал из ворот прокатного через 10 секунд. Остановился. Завертел головой. Шлаковоз уже уполз за поворот. Рельсы гудели, остывая. Пусто. Ни звука, ни движения. Он стоял так минуту, может, две. Галина видела его сквозь щель между трубами газоочистки. Силуэт, подсвеченный оранжевым заревом из-за конвертера. Руки по швам. Нож в правой. Лицо маска. Без эмоций. Как у человека, который привык выслеживать и убивать. Потом он развернулся и зашагал прочь.
Но прежде чем уйти, обернулся через плечо, точно в сторону газоочистки. Секунда. Два удара сердца. Развернулся. Ушел. Галина осталась стоять. Колено пульсировало болью, пот заливал глаза, руки прилипли к бетону. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле. Она знала. Он запомнил. Не лицо. Тогда было слишком темно. Но силуэт. Рост. Манеру двигаться. Этого достаточно.
Утром Маркин стоял перед Кабановым в том же кабинете, среди окурков и пустых бутылок из-под минералки. Говорил медленно, подбирая формулировки.
— В литейном нам чисто, но меня кто-то выслеживал.
— Кто?
— Женщина, из варочного.
Кабанов поднял брови. На мгновение повисла тишина, а потом он фыркнул, коротко, презрительно.
— Баба? Ты серьезно?
— Я знаю, что видел. Она двигалась, как тренированная. Уходила через коллектор, значит, знает завод вдоль и поперек. И пряталась от меня. Нормальная рабочая не стала бы прятаться.
— Может, крала что-нибудь? Проволоку, металл?
— Нет, она наблюдала за мной. Ждала. А когда поняла, что замечена, ушла профессионально, через коммуникации, о которых я даже не знал.