Кабанов откинулся в кресле. Скрипнула кожа. Он смотрел на Маркина с выражением снисходительного раздражения. Так смотрят на собаку, которая лает на пустой двор. Для него идея, что женщина причастна к исчезновению Грачева, была абсурдной. Женщины в его мире не представляли угрозы. Они подчинялись, терпели, молчали. Так было заведено.
— Леня, Грачев украл деньги и сбежал. Точка. Хочешь, поезжай в Вологду, поищи его там. Заводских баб оставь в покое.
Маркин сжал челюсти, скулы побелели. Он не привык, когда его слова отбрасывали. На войне за такое не выживали. Если разведчик говорит «вижу движение», ему верят. Здесь нет. Он сунул нож в ножны на поясе. Медленно, демонстративно выпрямился.
— Я найду ее, — обронил он и вышел, не дожидаясь ответа.
Кабанов проводил его взглядом, пожал плечами, вернулся к бумагам, подсчитывал убытки от грачевского бегства. Двести тысяч. Ощутимо. Он даже не задумался о том, что его правая рука только что объявила охоту на ту единственную, кого стоило бояться. Галина узнала об этом в тот же день. Баев перехватил ее в раздевалке после смены. Наклонился к уху, прошептал.
— Маркин утром расспрашивал охрану. Кто дежурил в ночь на понедельник? Кто из женщин работал ночную? Тарасовна, он тебя ищет.
Она кивнула. Спокойно, коротко, будто ей сообщили прогноз погоды. Вышла из раздевалки, остановилась у окна. За стеклом трубы, дым, серое апрельское небо. Времени осталось меньше, чем она планировала. Маркин не Грачев. Его не заманишь запиской, его не застанешь врасплох. Он сам придет. И придет подготовленным, с ножом, с рефлексами, которые сформировала настоящая война. Охотник стал дичью. Дичь должна стать охотником раньше, чем капкан захлопнется.
Галина ждала три дня. Не пряталась, это было бы подозрительно. Ходила на смены, обедала в столовой, переодевалась в раздевалке на виду у всех. Маркин хотел ее найти, пусть найдет, на ее территории, на ее условиях. Она выбрала прокатный цех, тот самый, через который уходила во время погони. Знала его хуже, чем варочный, но достаточно, чтобы использовать. Главное преимущество – мостовые краны. Четыре штуки, подвешенные под потолком на высоте 12 метров. С каждого свисали стальные тросы толщиной в палец для подъема рулонов проката. Тросы прочные, гибкие, с петлями на концах.
Галина проверила один из них в среду во время обеденного перерыва. Потянула, выдержит и 200 килограммов. Опустила петлю на уровень двух метров от пола, зафиксировала стопорным крюком. Со стороны обычная рабочая операция, ничего подозрительного. Она похудела за эти недели. Скулы обозначились резче, глаза запали, кожа приобрела сероватый оттенок, цвет заводского дыма. Зеркало в раздевалке показывало незнакомую женщину. Но тело работало, мышцы помнили.
В четверг вечером после конца дневной смены Галина осталась на территории. Сказала мастеру, задержусь, проверю вентили в коллекторе. Мастер кивнул не глядя. Никого не интересовало, что делает аппаратчица после смены. Она переоделась в чистую спецовку, обула ботинки с нескользящей подошвой, те, что берегла для работы на мостиках над расплавом. Подошла к шкафчику. Внутри, за стопкой полотенец, лежала фотография Кати. Та самая, с которой она обходила город. Края стерлись, один угол загнулся. Галина провела по ней пальцем. Убрала обратно. Закрыла шкафчик.
Прокатный цех встретил ее гулом индукционных нагревателей и запахом горячей окалины. Ночная смена начиналась через час, пока здесь безлюдно. Ряды станов тянулись вдаль, как хребты спящих зверей. Рулоны стали громоздились вдоль стен. Серые, тяжелые, каждый по несколько тонн. Между ними проходы, узкие, темные, похожие на ущелья. Она выбрала позицию у третьего стана, рядом с краном, на котором висел подготовленный трос. Отсюда прямой обзор на оба входа. Отсюда три шага до прохода между рулонами, где можно укрыться. Отсюда пять шагов до троса. Галина присела на корточках за станиной. Ждала.
Маркин пришел в 10 минут девятого. Она услышала его раньше, чем увидела. Легкие, пружинистые шаги. Совсем не такие, как в ту ночь погони. Тогда он преследовал. Сейчас выслеживал. Разница огромная. Он вошел через дальние ворота. Двигался вдоль стены, используя тени от рулонов. Профессионально, грамотно. Прижимался к укрытию, останавливался, слушал. Нож в правой руке. Не спрятан. Обнажен. Готов. Он знал, что она здесь.
Баев предупредил Галину. Маркин провел весь день у проходной, расспрашивая рабочих. Один из сварщиков, испугавшись, сказал: «Вершинина осталась после смены, пошла в сторону прокатного». Этого хватило. Галина контролировала дыхание. Вдох на четыре счета. Выдох на четыре. Как на татаме перед схваткой, тренер вбивал эту привычку годами. Пульс снизился, зрение обострилось. Тело перешло в режим, о котором она забыла 13 лет назад.
Маркин приближался. 20 метров. 15. 10. Он остановился у второго стана, прислушался. Тишина. Только гудение нагревателей и далекий стук из соседнего цеха. Галина подобрала с пола обрезок арматуры. Короткий, сантиметров 40, с ладонь толщиной. Не оружие. Инструмент. Маркин двинулся дальше. Миновал третий стан. Оказался спиной к ней. На три секунды. Не больше. Достаточно. Она метнула обрезок в дальний угол. Железо ударило о бетон. Звонко. Резко. Маркин развернулся мгновенно. Нож вперед. Корпус низко. Ноги пружинят. Отработанная стойка. Но он смотрел не туда.
Галина поднялась из-за станины и шагнула к нему сбоку. Он уловил движение периферийным зрением и тут же атаковал. Без предупреждения, без слов. Лезвие рассекло воздух в сантиметре от ее горла. Она отклонилась назад. Он развернулся, ударил снова. Лезвие полоснуло по левому плечу, не глубоко, но горячо. Галина отшатнулась. Боль прошила руку от ключицы до локтя. Теплое потекло по рукаву. Он наступал. Глаза пустые, остекленевшие, как тогда в Чечне, когда приходилось резать в окопах. Для него это была привычная работа. Убить, зачистить, уйти. Галина отступала к стану. Спина уперлась в металл. Холодный, вибрирующий от работы нагревателей. Дальше некуда.
Маркин замахнулся, она нырнула вниз. Резко, всем телом, как на тренировке при броске. И его нож высек искру из стальной обшивки стана. Галина перекатилась по полу, вскочила. Раненое плечо отозвалось вспышкой, но адреналин проглотил боль. Она оказалась на шаг ближе к проходу между рулонами. Маркин бросился за ней. В проходе темно и тесно. Рулоны по бокам, как стены каньона. Он вошел уверенно, на войне привык к узким пространствам. Но здесь не было войны. Здесь был завод. Галина знала, что в конце прохода тупик. Три рулона, составленных буквой «П». Она забежала внутрь. Развернулась. Он стоял в пяти метрах. Силуэт в полумраке, нож в правой руке, дыхание ровное.
— Вершинина, — произнес он без выражения, первый раз назвал по фамилии. — Ты убила Грачева.
— Он заслужил, — ответила она. — Ты тоже.
Маркин чуть склонил голову, жест, который мог быть и признанием, и насмешкой.
— Может, и заслужил. Но ты – баба с завода, а я – десантник.
Он шагнул вперед. Галина схватила единственное, что было под рукой – кусок арматуры, прислоненный к рулону. Длинный, метровый, с загнутым концом. Маркин ускорился. Два шага, и нож метнулся к ее животу. Она отбила арматурой, металл звякнул о металл, искры брызнули в темноту. Удар отдался в раненое плечо. Она закричала, не от боли, от усилия, и врезала загнутым концом ему по колену.
Маркин охнул, нога подломилась. Он упал на одно колено, но даже падая, ткнул ножом. Лезвие распороло ткань спецовки на бедре, не достав до кожи. Галина отпрыгнула. Он поднимался. Медленно, с подвернутой ногой, но поднимался. Лицо перекошено, глаза бешеные. Контузия, наконец, выплеснулась наружу. Он зарычал и бросился на нее. Уже не техникой, а яростью, массой, звериным инстинктом. Галина увернулась едва и побежала. Через проход мимо станов к третьему крану, к тросу.
Маркин хромал, но не отставал. Боль его не останавливала. Ничто его не останавливало. Она добежала до крана. Трос висел на нужной высоте. Петля покачивалась в тусклом свете. Галина схватила ее, развернулась. Маркин был в двух метрах. Замахивался. Она сделала то, чему училась 15 лет на татами. Шагнула навстречу. Прямо под удар. Его рука с ножом пролетела над ее плечом. Она подсела, вошла под его центр тяжести и рванула вверх. Бросок через бедро. Его 185 сантиметров и 80 килограммов взлетели над полом и обрушились на бетон. Нож вылетел из пальцев.
Маркин рухнул на спину. Воздух вышибло из легких. Секунда оглушения. Одна, не больше. Галина набросила петлю троса ему на шею. Рванула стопорный крюк. Противовес крана ожил. Трос пошел вверх, натягиваясь. Петля сомкнулась. Маркин захрипел. Руки вцепились в стальную удавку. Пальцы скребли по металлу, скользили, не могли найти зазор. Ноги дергались, били по бетону.
Галина стояла в полутора метрах. Она смотрела ему в глаза. Этот человек отнял у нее все. Она не отвела взгляда. Минуты полторы, потом тишина. Маркин обмяк. Галина простояла еще 30 секунд. Убедилась. Потом ослабила трос. Опустила тело на пол, сняла петлю. Внутри пустота: ни удовлетворения, ни ужаса, ничего. Только усталость, тяжелая, свинцовая, от которой подкашивались колени.
Баев появился через 12 минут. Он ждал у третьей проходной, как договорились. Увидел Галину, бледную, залитую кровью, с повисшей левой рукой, и молча подхватил под здоровое плечо. Вдвоем они перетащили тело в подвальный коллектор. Тот самый, через который Галина уходила от погони. Баев знал место. Заброшенный отсек канализации за вторым конвертером, замурованный в 80-х, куда они заглядывали десятилетиями. Замуровали обратно. Битый кирпич, цемент, который Баев принес заранее. В сторожке на третьей проходной старик промыл рану. Порез глубокий, но чистый. Мышцу задел, сухожилия целы. Баев перевязал плечо бинтом из аптечки, которую хранил в ящике стола. Руки больше не тряслись.
— Тарасовна, — выдохнул он, заматывая бинт. — Остался один.
— Знаю.
— Кабанов не Грачев и не Маркин. Он хитрый, он вооружен.
— Я знаю, Николай Иванович.
— И когда поймет, что Маркин пропал, побежит из города навсегда.
Она кивнула. Баев замолчал. За стенами сторожки гудел комбинат, неумолкающий, равнодушный.
Новости дошли до Кабанова к утру пятницы. Маркин не вернулся, не позвонил, не появился ни дома, ни в берлоге. Второе исчезновение за три недели. Кабанов швырнул пепельницу в стену, труба из обрезка лопнула, окурки разлетелись по кабинету. Он метался по комнате, набирая номера. Вологодские, московские, местные. Никто ничего не знал. К вечеру он нанял двоих, бывших охранников с рынка, здоровых, тупых, вооруженных обрезами. Поставил их у входа в варочный цех. Закрылся внутри. Достал из сейфа пистолет. Макаров. Добытый еще в 94-м. Проверил обойму. 8 патронов. Пересчитал деньги. Позвонил знакомому водителю в Вологду.
— Завтра утром. Заберешь меня у второй проходной. 5 утра. Без опозданий.
Галина услышала об этом от Баева в девять вечера. У нее осталась одна ночь. Без четверти двенадцать Баев постучал в окно сторожки условным стуком. Три коротких, пауза, два длинных. Галина сидела внутри, на том же табурете, где старик перевязывал ей плечо двое суток назад. Бинт под спецовкой пропитался сукровицей, рука двигалась туго, но двигалась. Левый бок со вчерашнего дня от ушиба. Маркин задел ребра при падении, и теперь каждый вдох отдавал тупой болью. Она поднялась. Баев вошел, притворив дверь. Лицо серое, осунувшееся, но глаза ясные, решительные. За последние шесть недель он постарел еще на десять лет, но трусость, которая мучила его с марта, выгорела без остатка.
— Охрана на месте, – прошептал он. – Двое. У главного входа в варочный. Один курит, второй сидит на ящике. Обрезы при себе. Пожарная сирена. Проверил. Пульт на подстанции у четвертой домны. Включу ровно в полночь. У тебя пятнадцать минут, Тарасовна. Может, двадцать. Пока прибегут, пока разберутся, что ложная тревога. Больше не обещаю.
Галина кивнула.
— Пятнадцати хватит.
Она застегнула спецовку до горла. Натянула рукавицы, плотные брезентовые, со следами старых прожогов. Каска. Ботинки затянуты до упора. Под курткой у поясницы разводной ключ на 32, тяжелый, привычный в руке. Не оружие, инструмент, как и все остальное.
— Николай Иваныч, если я не выйду до пяти, уходите. Из города. Навсегда.
— Выйдешь, — ответил Баев хрипло. — Обязательно.
Она не стала спорить. Вышла в ночь. Воздух пах серой, горячим металлом и чем-то влажным, обещанием дождя. Майская ночь, но на территории комбината времен года не существовало. Здесь всегда пахло одинаково. Огнем и работой. Доменные печи гудели, выдыхая рыжее пламя в черное небо. Ковши на рельсах плыли сквозь темноту, раскаленные добела, как призрачные корабли. Галина обогнула варочный цех с тыла, знала проход, о котором забыли даже старожилы. Узкий лаз между вентиляционной шахтой и стеной коллектора, выходивший к запасному люку на уровне второго яруса. Люком не пользовались лет семь. Петли заржавели, замок сгнил. Она вскрыла его разводным ключом еще утром, во время обеденного перерыва. Смазала петли машинным маслом из канистры, которую держала в шкафчике. Люк открылся беззвучно. Полночь.
Где-то за километр у четвертой домны взвыла сирена. Пронзительная, нарастающая, вгрызающаяся в ночной гул завода. Пожарная тревога. Галина услышала, как внизу, у главного входа, зашумели голоса. Тяжелый топот. Оба охранника сорвались с места. Один крикнул другому.
— Пожар, бежим!
Топот удалился. Стихли голоса. Галина пролезла через люк на второй ярус варочного цеха, решетчатую галерею, опоясывающую помещение по периметру на высоте шести метров. Внизу знакомый пейзаж. Ковши на рельсовых путях, желоба, трубы подачи кислорода и, главное, варочный котел, утопленный в бетонном приямке в центре зала. Котел работал. Поверхность расплавленного шлака переливалась темно-оранжевым и багровым. Воздух над ней дрожал от жара. И даже здесь, на шести метрах, Галина чувствовала, как сохнет кожа на лице. Над котлом мостик обслуживания. Решетчатый настил, перила по пояс, ширина полтора метра. Она ходила по нему тысячи раз.
Кабанов был внизу. Она увидела его сразу, у дальней стены, за прокинутым ковшом, который использовал как баррикаду. Кожаная куртка, бритый затылок, в правой руке тусклый блеск Макарова. Он слышал сирену, но не двинулся. Не побежал за охраной. Ждал. Хищник в засаде. Даже загнанный, даже напуганный он не терял расчета. Галина начала спускаться по служебной лестнице. Металлические ступени, каждая знакомая на ощупь. Сняла каску, мешала обзору. Ступала на ребра подошв, гася звук. Третья ступенька снизу, та, что всегда скрипела. Она перешагнула. Добралась до пола. Двадцать метров до Кабанова. Между ними ковши, трубы, желоба. Лабиринт из металла и огня. Она сделала четыре шага, и он ее заметил. Щелчок предохранителя. Сухой, отчетливый.
— Стой!
Голос ровный, командный. Голос человека, привыкшего отдавать приказы. Она замерла за ковшом. Его пустая стенка, толстый чугун, обмазанный глиной, прикрывала от пули.
— Кто ты? Выходи!
Тишина. Потрескивание шлака в котле. Далекий вой сирены. Слабеющий. Баев скоро выключит.
— У тебя десять секунд! — бросил Кабанов. — Потом стреляю на звук!
Галина вышла. Нерезко. Медленно, спокойно, как выходят на смену. Спецовка, ботинки, рукавицы, обожженные руки. Лицо изможденное, постаревшее за эти недели на десятилетия, с темными провалами вместо глаз. Кабанов скинул пистолет, прицелился и опустил на два градуса. Брови поползли вверх.
— Ты? Заводская баба?
Он узнал ее. Не по имени, по лицу. Та самая, из подъезда. Мать девчонки. Та, которую Маркин подозревал. Секунду он молчал, потом засмеялся. Коротко, изумленно, с нотой почти искреннего восхищения.
— Маркин был прав. Вот это номер! Грачева, ты? И Леню тоже ты?
Она не ответила. Стояла в десяти метрах от него, открытая, незащищенная, руки вдоль тела.
— Ты же понимаешь, что не уйдешь, — он качнул стволом. — Я не промахнусь.
— Может, и не промахнешься, — произнесла она ровно. — Но ты опоздал, Кабанов. Твои люди мертвы. Охрана разбежалась. Ты один.
— И что? Мне хватит одной пули.
Она сделала шаг в сторону, к трубе подачи кислорода толщиной с бедро, уходящей вверх под углом. Кабанов повел стволом за ней. Палец на спусковом крючке.
— Стой!
Она не остановилась, нырнула за трубу. Он выстрелил. Грохот ударил по ушам. Пуля высекла искру из чугунной обшивки ковша в полуметре от ее головы. Гильза звякнула о бетон. Эхо заметалось под потолком. Галина рванулась вдоль стены, пригнувшись, используя ковши и трубы как прикрытие. Второй выстрел – мимо. Пуля ушла в потолок. Он стрелял на движение, не на цель. Нервничал.
Третий. Удар в левый бок. Горячий, тупой, как будто кто-то с размаху ткнул раскаленным прутом. Галина споткнулась. Упала на колено. Ладонь прижала к боку. Мокро, горячо. Пуля прошла по касательной, вспоров кожу и мышцу, но не войдя внутрь. Больно, но терпимо. Она поднялась. Кабанов шел к ней, уверенно, широким шагом, держа пистолет обеими руками. Три выстрела из восьми. Пять осталось. Она отступала к центру зала, к котлу, к мостику. Он это видел.
— Куда ты лезешь? – крикнул он. – Там тупик!
— Не тупик. Дом.
Она поднялась по лесенке на мостик. Четыре ступени, перила горячие, настил дрожит от вибрации. Внизу котел. Полторы тысячи градусов. Оранжевое, густое, живое, пульсирующее свечение, от которого обжигало глаза. Жар бил снизу, как из открытой печи. Кабанов остановился у подножия лесенки. Смотрел на нее снизу вверх. Прицелился.
— Спускайся.
— Нет.
— Тогда умрешь на этом мостике.
Он поднялся. Медленно, тяжело. 105 килограммов на узких ступенях. Мостик качнулся под его весом. Перила заскрипели. Она стояла в трех метрах от него, зажимая рану в боку. Кровь сочилась между пальцев, стекала по штанине, капала на решетку настила, проваливалась вниз. В марево. В жар. В оранжевое. Кабанов навел ствол ей в лицо. Два метра. Промахнуться невозможно.
— Ну что, конец? — он усмехнулся. — Думала, справишься? Баба с завода против меня?
Она смотрела ему в глаза. Черные, маслянистые, уверенные. Глаза человека, которому все всегда сходило с рук.
— Стреляй! — выдохнула она.
Он дернул палец. Щелчок. Осечка.
— Одна секунда! — патрон заклинило. — Старый Макаров, девяносто четвертого года. Не чищенный, неухоженный.
Одна секунда. Галина рванулась вперед. Левая рука захватила его правое запястье, вывернула наружу. Не болевой, не хватило бы силы, он слишком мощный. Просто отвела ствол. Правая ударила ладонью в подбородок снизу вверх. Голова его мотнулась назад. Она вошла под него, провернулась бедром и рванула.
Его масса стала его гибелью. 105 килограммов перелетели через ее бедро и обрушились на решетчатый настил мостика. Мостик содрогнулся. Решетка, старая, проржавевшая в этом аду жара и кислоты, прогнулась под ударом. Кабанов рухнул на спину, пистолет отлетел, звякнув о перила. Он попытался подняться, и настил под ним затрещал. Сварные швы лопались один за другим. Тонкий пронзительный звук, как рвущаяся струна. Галина стояла над ним. Наступила ботинком на его горло. Жестко, всем весом. Он захрипел. Руки вцепились в ее ногу. Огромные, мощные ладони, которые могли согнуть арматуру. Но она давила сверху, а он лежал на прогнувшейся решетке, и каждое его движение расшатывало настил еще сильнее. Сквозь прорехи в металле поднимался жар. Невыносимый. Звериный. Он ощутил его спиной. Глаза расширились.
— Подожди, — прохрипел он. — Подожди. Я заплачу. Сколько хочешь. Назови цифру.
Галина наклонилась к нему. Близко. Так, чтобы он видел ее глаза. Пустые, выгоревшие, в которых не осталось ничего, кроме одного.
— Катя просила вас подождать?
Она убрала ногу и отступила на шаг. Решетка под Кабановым разошлась. Медленно, с протяжным скрежетом, как пасть. Он вцепился в перила. Пальцы побелели. Металл перил нагрелся до того, что обжигал. Он держался три секунды. Четыре. На пятой ржавое крепление перил вырвалось из стойки. Он провалился. Крик. Короткий, оборвавшийся на полувздохе. Вспышка белого света снизу. Шлак принял тело, и поверхность сомкнулась, как темная вода. Две секунды. Тишина.
Галина стояла на краю развороченного мостика. Жар обжигал лицо, сушил губы, выедал глаза. Внизу ровная оранжевая поверхность. Ни следа, ни звука. Котел работал, как работал всегда. Она опустилась на колени. Не от слабости, от того, что ноги, наконец, отказали. Рана в боку горела, плечо пульсировало. Руки, вцепившиеся в уцелевший кусок настила, тряслись. Мелко, неостановимо. Усталость обрушилась разом, накрыла с головой, как волна шлака. Шесть недель. Три смерти. Тело, которое держалось на ненависти и адреналине, больше не могло.
Она просидела на мостике семь минут. Потом встала, медленно цепляясь за стойку. Спустилась по лесенке. Подобрала каску. Зажала рану рукавицей. Пошла к выходу, мимо ковшей, мимо труб, мимо пустого места у стены, где час назад Кабанов ждал с пистолетом. На пороге обернулась. Котел светился ровным оранжевым. Смена придет через пять часов. Зальют новую порцию, никто не заметит. Шлак при полутора тысячах градусов не оставляет ничего, ни костей, ни металла, ни памяти.
Она вышла в ночь. Сирена давно смолкла. Завод гудел ровно. Равнодушный, вечный, переживший тысячи смертей и не заметивший ни одной. Галина добралась до сторожки Баева к половине второго ночи. Толкнула дверь здоровым плечом. Левая рука прижимала рукавицу к ране в боку. Ткань набухла, потемнела, пальцы онемели. Баев вскочил с топчана, бросился к ней, подхватил, усадил на табурет. Не спрашивал ничего, посмотрел в ее лицо и понял. Старик разрезал спецовку ножницами, промыл рану водой из чайника, залил йодом. Галина не дернулась. Боль давно превратилась в фон, в постоянный гул, неотличимый от гула комбината за стенами. Баев перетянул бинтом. Туго, грамотно, как учили когда-то на курсах первой помощи в милицейской школе. Руки его двигались уверенно, точно.
— Плечо? — спросил он коротко.
— Терпимо, заживает.
— Бок?
— По касательной. Шить надо, но до утра доживу.
— Скорую?
— Утром сама вызову. Скажу, упала на арматуру в цеху. Бывает.
Баев кивнул. Налил ей чай. Крепкий, черный, с тремя ложками сахара. Кружка с трещиной обжигает пальцы. Галина пила мелкими глотками, глядя в стену. На стене заводской календарь за девяносто пятый год, желтый от времени, с фотографией домны номер пять. Тишина. Только часы тикают, да за окном ровно гудят трубы.
— Тарасовна, — произнес Баев, помолчав. — Все?
Она поставила кружку, посмотрела на свои руки, загрубевшие, обожженные, с ободранными костяшками, с чужой кровью под ногтями, которую не отмыть чаем.
— Все, — ответила она тихо и добавила почти беззвучно. — Теперь все.
Она просидела в сторожке до пяти утра. Баев дремал на топчане, повернувшись лицом к стене. Галина не спала. Смотрела, как за грязным окном небо медленно сереет. Не розовеет, не голубеет, а именно сереет, как всегда в Череповце, где рассвет пахнет не росой, а окалиной и дымом. В 5.15 на территорию потянулись рабочие утренние смены. Галина вышла из сторожки, смешалась с толпой у проходной, серая спецовка среди серых спецовок, лицо среди лиц, тень среди теней. Никто не обратил внимания.
Она прошла мимо варочного цеха. Из ворот валил пар. Ночная бригада заканчивала, дневная принимала. Внутри грохотали механизмы, шипели фурмы, гудели трубы. Котел работал штатно. Температура норма. Состав шлака в пределах допуска. Аппаратчик Сидорчук, заступивший в шесть, проверил показания приборов, расписался в журнале. Ничего необычного.
В раздевалке Галина открыла шкафчик, достала из-за полотенец фотографию Кати. Лицо на снимке едва различимо, бумага затерлась до ворса, от частых прикосновений изображение поблекло, контуры размылись. Но Галина видела каждую черту с закрытыми глазами. Серые глаза, русый хвост, мучной след на виске. Она убрала фотографию во внутренний карман. К телу. Вызвала скорую из телефона автомата у проходной. Приехали через сорок минут. Белый рафик с облупившейся краской, фельдшер с помятым лицом и медсестра, пахнущая валидолом. Галина показала рану. Рассечение в левом боку, глубокое, кровит.
— Как? — спросил фельдшер, осматривая.
— Арматура! Споткнулась на мостике, упала боком на штырь.
— Бывает, — кивнул он равнодушно. В Череповце такое случалось каждую неделю. Производственные травмы, ожоги, переломы. Конвейер увечий, к которому все привыкли.
В больнице наложили 11 швов, местный наркоз, белый свет операционный, запах хлорки и спирта. Хирург, молодой, с усталыми глазами, наложил повязку, выписал больничный на две недели. Спросил, на работе оформлять будете акты о несчастном случае? Нет, сама виновата, не по протоколу работала. Ваше дело. Она лежала в палате на пять коек среди женщин с переломами и аппендицитами. Потолок белый, стены зеленые, окно выходит на трубы комбината. Они видны отовсюду в этом городе, как бы ты ни повернулся. Дым поднимался ровными столбами в безветренное майское небо. Галина лежала на спине, глядя в потолок, и впервые за два с половиной месяца ни о чем не думала. Пустота. Не та, которая пожирает, а та, которая наступает после. Как тишина после взрыва. Как холод после пожара.
Кабанова хватились через три дня. Нанятые охранники, вернувшись к Варочному после ложной тревоги и обнаружив пустой кабинет, решили, что хозяин уехал без них. Ждали сутки. На вторые обзвонили знакомых. На третьи забеспокоились. К концу недели весь заводской район знал. Кабанов исчез. Как Грачев, как Маркин. Трое за шесть недель.
Милиция возбудила дело. Формально, вяло, по привычке. Капитан Долгих, тот самый следователь, который два месяца назад намекал Галине, что Катя, может, убежала с парнем, теперь сидел над тремя папками и чесал лысеющий затылок. Грачев исчез. Машина стоит у дома, документы на месте. Маркин исчез. Квартира не тронута. Кабанов исчез. В кабинете на территории завода нашли пустую обойму от Макарова. Четыре гильзы на полу варочного цеха. Поврежденный мостик обслуживания.
Экспертиза установила: мостик разрушен из-за коррозии и нарушения условий эксплуатации. Гильзы 9х18, стандартные, пистолет не найден. Следы крови на полу, тип А второй группы, чья неизвестна, образцы для сравнения отсутствуют. Версии, бандитские разборки, передел территории, Вологодская группировка, Череповецкая группировка, внутренний конфликт. Трое отморозков перегрызлись, убили друг друга, тела вывезли подельники или сбежали с деньгами в разные стороны. Стандартная история для 97-го. Дело вели три месяца, допросили 20 человек.
Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Охранники с рынка отказались от показаний, испугались, что привяжут к бандитам. Рабочие завода молчали, кто из страха, кто из облегчения. Тройка Кабанова отдирала их годами. Никто не заплакал по исчезнувшим. В августе дело приостановили, в ноябре закрыли. Три безвестных исчезновения, подшитых в серые картонные папки и отправленных в архив УВД Вологодской области. Рядом с папкой Кати Вершининой, которую закрыли еще в июне, за невозможностью установить обстоятельства.
Галина выписалась из больницы через 10 дней, вернулась в квартиру на улице Металлургов. Фартук Кати по-прежнему висел на крючке, учебники лежали на подоконнике, покрытые тонким слоем пыли. Карандаш, которым дочь подчеркивала строчки, закатился за батарею. Галина нашла его, когда подметала пол. Подняла, повертела в пальцах, положила на стол рядом с фотографией. На следующий день она написала заявление об увольнении. Мастер не удивился. После травмы многие уходили. 18 лет стажа, варочный цех, горячая сетка. Пенсия по выслуге через два года. Она не стала ждать. Квартиру оставила как есть. Мебель, посуда, занавески. Забрала одежду, документы, фотографию дочери и карандаш. Сложила в спортивную сумку, с которой когда-то ездила на соревнования по дзюдо. Замок на молнии заедал. Старый, разбитый, как все в этом городе.
Перед уходом зашла к Баеву. Старик ждал ее в сторожке. Сидел на том же табурете, пил чай из той же треснутой кружки. Постарел еще. Щеки ввалились, руки высохли, но спина прямая и взгляд не прячется.
— Уезжаю, Николай Иванович.
— Куда?
— К сестре, в Кострому.
— Надолго?
— Навсегда.
Он кивнул, помолчал. Потом достал из ящика стола маленький сверток. Газета. Внутри что-то завернуто. Протянул ей. Галина развернула. Заколка. Серебристая с маленькой стрекозой. Катина. Та, которую Галина сжимала в руках в ночь, когда Баев пришел с правдой. Она, видимо, обронила тогда у двери.
— Нашел на полу в ту ночь. Сохранил. Подумал, пригодится.
Галина сжала заколку в кулаке. Металл холодный, гладкий, острые крылья стрекозы впились в ладонь. Она стояла так несколько секунд, не двигаясь. Потом наклонилась и поцеловала старика в макушку, седую, пахнущую махоркой. Ничего не сказала. Вышла.
Автовокзал Череповца, одноэтажное здание из силикатного кирпича с мутными окнами и расписанием на фанерном щите. Автобус на Кострому отходил в 14.30. Галина купила билет, села на лавку у перрона. Сумка на коленях. Бок ныл под повязкой. Плечо стянуто свежим рубцом. Вокруг обычная суета маленького вокзала. Бабки с клетчатыми сумками, мужики с бутылками, дети в грязных курточках. Пахло бензином, пирожками из ларька и почему-то сиренью. Где-то за забором цвел куст, непонятно как выживший в отравленной земле. Она достала фотографию, поднесла к глазам. Лицо Кати почти стерлось. Бледное пятно на серой бумаге. Но Галина не смотрела на снимок. Она смотрела сквозь него. Туда, где кухня с желтым абажуром, запах корицы, карандаш в тонких пальцах и голос.
— Мам, а правда, что в Питере белые ночи?
Автобус подкатил. Старый ЛИАЗ, дребезжащий с треснутым лобовым. Галина поднялась, подошла к двери и обернулась. Трубы комбината стояли на горизонте. Пять гигантских столбов, упирающихся в белесое небо. Дым поднимался вертикально. День безветренный, тихий, редкость для Череповца. Завод дышал. Как дышал вчера и год назад, и десять лет назад. Как будет дышать завтра и через десять лет, и через пятьдесят. Равнодушный. Вечный. Жадный до чужих жизней. И тех, кто у него работал, и тех, кто в нем исчез. Галина смотрела на трубы и шевелила губами. Беззвучно. Водитель не слышал, попутчики не видели. Только она и дым.
— Прости, Катенька. Мама сделала.
Она поднялась в автобус, заняла место у окна, прижала сумку к груди. Автобус тронулся, выехал на трассу, и Череповец начал таять за стеклом…