Свекровь положила передо мной ксерокопию свидетельства о праве собственности и постучала ногтем по моей фамилии.
— Объясни мне, Катюша, как это ты владеешь элитной квартирой в центре? Сто двадцать квадратов на Тверской! Это несправедливо. Мы с Женей должны это оспорить.
Я смотрела на эту бумагу и не могла поверить. Откуда у неё копия? Зачем она полезла в Росреестр? И главное — почему она решила, что имеет право на квартиру моей бабушки?
— Людмила Петровна, — я старалась говорить спокойно, хотя руки уже дрожали, — это квартира моей бабушки. Она оставила её мне по завещанию. Женя тут ни при чём.
— Как это ни при чём? — свекровь откинулась на спинку стула в нашей с Женей кухне. Нашей. Которую мы снимали за тридцать пять тысяч в месяц, потому что на покупку своей не хватало. — Вы муж и жена. Всё общее. И потом, справедливо ли, что у тебя есть такая недвижимость, а мой сын живёт в съёмной однушке?
Женя сидел у окна и молчал. Смотрел на свой телефон, будто нас здесь не было.
Бабушка умерла полгода назад. Я до сих пор не могла зайти в её квартиру — всё откладывала, боялась. Там пахло её духами, на кухне стоял её сервиз, в шкафу висели платья. Квартиру она купила в девяносто пятом, когда продала дачу и все бабушкины золотые украшения. Тогда центр Москвы ещё можно было купить за такие деньги. Она прожила там двадцать восемь лет одна, после смерти дедушки. Мама к ней приезжала раз в неделю, я — чаще. Мы пили чай, она показывала мне старые фотографии и рассказывала про блокаду.
— Я не сдаю эту квартиру, — сказала я. — И продавать не буду.
— Не сдаёшь? — свекровь усмехнулась. — А сто пятьдесят тысяч в месяц тебе не нужны? Или триста, если постараться? Мы с Женей могли бы...
— Мы с Женей ничего не могли бы, — я встала. — Это моя квартира. Бабушка завещала её мне, не нам.
— Женечка, — свекровь повернулась к сыну, — скажи ей. Ты же юрист, объясни про совместно нажитое имущество.
Женя наконец оторвался от телефона.
— Мам, квартира получена по наследству. Это не совместно нажитое.
— Но вы же можете договориться! — голос свекрови стал резким. — Катя, ты понимаешь, как нам тяжело? Женя работает, я на пенсии, а вы снимаете жильё за бешеные деньги, когда у тебя пустует...
— Там не пустует, — сказала я тихо. — Там живёт моя бабушка.
Повисла тишина. Свекровь смотрела на меня так, будто я сошла с ума.
— Катя, — Женя положил телефон, — бабушка умерла.
— Знаю.
Я действительно знала. Но не могла объяснить им, что каждый раз, когда думала о том, чтобы зайти туда с риелтором, внутри всё сжималось. Бабушка оставила мне эту квартиру не просто так. Она оставила мне свой мир. Своё пространство. Место, где я всегда могла прийти и просто быть. Где никто не спрашивал, почему я до сих пор не родила, не интересовался, сколько я зарабатываю, не обсуждал мою одежду и причёску.
— Послушай, — свекровь наклонилась ближе, — я не прошу отдать квартиру Жене. Я предлагаю разумное решение. Вы сдаёте её, получаете деньги, снимаете что-то попроще, а остальное откладываете. Через пару лет купите себе нормальное жильё. Своё.
— У меня есть своё, — сказала я.
— Которое пустует!
— Которое моё.
Женя вздохнул.
— Кать, может, мама права? Мы могли бы...
— Нет, — я взяла со стола ксерокопию и порвала её пополам. — Не могли бы.
Свекровь вскочила.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты ставишь квартиру выше семьи! Выше мужа!
— Я ставлю память о бабушке выше ваших планов заработать на ней, — я удивилась собственному спокойствию. — Людмила Петровна, вы залезли в Росреестр без моего ведома. Вы пришли ко мне домой с требованиями. Вы решили, что имеете право распоряжаться тем, что мне не принадлежит даже мне — это принадлежит памяти.
— Какая память! — свекровь схватила сумку. — Женя, поговори с ней. Она совсем обнаглела.
Дверь хлопнула. Мы остались вдвоём.
— Почему ты ей не сказал сразу? — спросила я. — Почему молчал?
Женя пожал плечами.
— Она же всё равно не слушает.
— Но ты мог поддержать меня.
— Я же сказал про наследство.
— Через двадцать минут. После того, как она меня обвинила в эгоизме.
Он встал, подошёл к окну.
— Кать, ну правда. Сто двадцать квадратов пустуют. Мы платим за съёмную. Это же глупо.
Я смотрела на его спину и вдруг поняла, что он не понимает. Совсем. Для него квартира — это просто квадратные метры, которые можно конвертировать в деньги. Он не понимал, что там, на подоконнике, стоят бабушкины фиалки, которые я не могу выбросить. Что на стене висит её вышивка с маками. Что в книжном шкафу — тома Достоевского, которые она читала мне вслух, когда я была маленькой.
На следующий день я поехала на Тверскую. Поднялась на пятый этаж, открыла дверь ключом, который бабушка отдала мне ещё при жизни.
Пахло пылью и её духами «Красная Москва». На кухне в вазе стояли засохшие розы — я принесла их в последний визит. Я прошла в комнату, села в бабушкино кресло у окна.
Отсюда был виден весь Тверской бульвар. Бабушка любила сидеть здесь вечерами, смотреть на огни, на людей. Говорила, что это её кино — каждый день новая серия.
Я достала телефон и написала маме: «Можешь приехать на Тверскую? Мне нужен совет».
Мама приехала через час с пакетом пирожков.
— Людка звонила, — сказала она, стягивая пальто. — Плакалась, что ты жадная и неблагодарная.
— Знаю.
— Катюш, — мама села рядом, — а что ты хочешь делать с квартирой? Правда.
Я молчала. Потом сказала:
— Не знаю. Но точно не то, что хочет Людмила Петровна.
Мама усмехнулась.
— Бабушка всегда говорила: если не знаешь, что делать, — не делай ничего. Подожди.
— А Женя обижается.
— Женя обижается, потому что мама ему голову морочит. Он через неделю забудет, если Людка не будет напоминать.
Мы сидели в бабушкином кресле вдвоём, ели пирожки и смотрели на бульвар. Стемнело. Зажглись фонари.
— Знаешь, — сказала мама, — когда бабушка покупала эту квартиру, дедушка был против. Говорил, что дача важнее, что золото надо беречь. А она продала всё и купила. И знаешь, что она мне тогда сказала? «Таня, я прожила блокаду в коммуналке. Я хочу своё место. Только своё. Где никто не может сказать мне, что я должна».
Я вытерла слёзы.
— Она оставила мне не квартиру, да?
— Нет, — мама обняла меня за плечи. — Она оставила тебе выбор.
Через две недели я сказала Жене, что хочу пожить отдельно. Не развестись — просто пожить. Мне нужно было понять, кто я без его молчаливого согласия со всем, что говорит его мать. Без необходимости оправдываться за каждое своё решение.
Он не стал спорить. Может, даже обрадовался.
Я переехала на Тверскую. Полила бабушкины фиалки. Повесила свои фотографии рядом с её вышивкой. Села в кресло у окна с томиком Достоевского.
Квартира больше не пустовала. Справедливо это или нет — я не знаю. Но это точно моё.