Я слышу стук в дверь и уже знаю, кто там. Знаю по этому особенному ритму — три коротких удара, пауза, ещё два. Так стучит только Людмила Петровна, моя свекровь.
— Не открывай, — шепчу Максиму.
Он смотрит на меня так, будто я предложила выбросить его мать с балкона.
— Лен, это моя мама.
— Именно. Твоя. И пусть звонит тебе, а не ломится сюда в девять вечера пятницы.
Но он уже идёт к двери. Я остаюсь на кухне, сжимая в руке нож для хлеба. Режу батон на завтрашние бутерброды и слушаю, как за стеной разворачивается привычный спектакль.
— Максимушка! Сынок! Я тут мимо проходила...
Мимо. Она живёт в Кунцево, мы — в Марьино. Сорок минут на метро — это не «мимо».
— Мам, заходи. Что случилось?
— Да ничего особенного... Просто у нас трубу прорвало. Вся ванная в воде. Сантехника обещали только в понедельник. Я подумала — может, у вас переночую? Ну, денёк-другой...
Денёк-другой. В прошлый раз «денёк-другой» растянулся на три недели. Она спала на нашем диване, потому что вторая комната — мой кабинет, я там работаю из дома. Три недели она вставала в шесть утра и начинала греметь кастрюлями. Три недели объясняла мне, что я неправильно готовлю, неправильно убираюсь, неправильно глажу Максимины рубашки.
— Мам, может, лучше в гостиницу? Мы оплатим...
— Гостиница! Сынок, я что, чужая? Родная мать в гостиницу, а какая-то там... — она делает паузу, и я чувствую, как холодеет спина, — живёт в трёхкомнатной квартире, которую я вам помогла купить!
Вот оно. Главный козырь. Помогла купить. Двести тысяч рублей пять лет назад, когда мы брали ипотеку. Двести тысяч из трёх миллионов пятисот. Остальное — наши с Максимом деньги, наш кредит, который мы выплачиваем до сих пор. Но эти двести тысяч она вспоминает каждый раз, когда нужно меня поставить на место.
Я выхожу в коридор. Людмила Петровна стоит с двумя огромными сумками. Две. Не маленькая косметичка на ночь — две сумки, набитые так, что швы трещат.
— Здравствуйте, Людмила Петровна.
— А, Леночка. Ты здесь.
Конечно, я здесь. Это моя квартира.
— Послушайте, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Сейчас не лучшее время. У меня дедлайн по проекту, я работаю допоздна. Максим предложил правильно — давайте мы снимем вам номер в гостинице, хорошей, рядом с метро...
— Максим, — она даже не смотрит на меня, обращается только к сыну, — объясни своей жене, что я не собираюсь жить в гостинице, когда у моего сына есть квартира. Которую, между прочим, я...
— Помогли купить. Я помню. Двести тысяч. Хотите, я сейчас переведу вам четыреста? С процентами за пять лет?
Тишина. Максим смотрит на меня округлившимися глазами. Людмила Петровна медленно ставит сумки на пол.
— Что ты себе позволяешь?
— То же самое, что и вы. Вы вспоминаете про деньги — я вспоминаю про деньги. Честно же?
— Максим!
Он стоит между нами, и я вижу, как у него дёргается желвак на скуле. Это бывает, когда он не знает, что сказать.
— Лен, она моя мать...
— Знаю. И это твоя квартира тоже. Твоя и моя. Не её.
— Но у неё прорвало трубу!
— У неё есть страховка. У неё есть деньги на гостиницу. У неё есть подруги, сестра, коллеги. У неё есть тысяча вариантов, но она выбирает нас, потому что знает: ты не откажешь.
Людмила Петровна поджимает губы. Я вижу, как она готовится к атаке, и опережаю:
— В прошлый раз вы прожили у нас три недели. Помните, почему уехали? Потому что я попросила не переставлять мои вещи в кабинете. Вы обиделись и хлопнули дверью. А через неделю вернулись с тортом и словами «прости, я погорячилась». Я простила. Максим простил. А сейчас снова труба. Снова нужна наша квартира.
— Ты считаешь, я специально трубу испортила?
— Я считаю, что у вас всегда находится причина.
Максим трёт лицо ладонями. Он устал. Я знаю этот жест — он делает так, когда не хочет выбирать между нами.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Мам, я снимаю тебе гостиницу. Сейчас найду что-то приличное, оплачу до понедельника. А в понедельник разберёмся с сантехникой, я сам поеду, проконтролирую.
— Значит, так, — Людмила Петровна берёт сумки. — Я ухожу. Но запомни, Максим: когда у вас родятся дети, не приходите ко мне за помощью. Я буду занята.
Она уходит. Дверь закрывается с глухим щелчком.
Максим стоит спиной ко мне. Плечи опущены.
— Она не даст нам забыть эти двести тысяч, — говорю я тихо. — Никогда.
— Я знаю.
— И ты всё равно будешь пускать её сюда. Снова и снова.
Он оборачивается. Смотрит мне в глаза.
— Не знаю. Наверное, да. Она моя мать.
— А я твоя жена.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Потому что если бы понимал, то сказал бы ей «нет» ещё в коридоре. Не заставлял бы меня быть плохой.
Он молчит. Я возвращаюсь на кухню, доделываю бутерброды. Руки не дрожат. Внутри — странное спокойствие, почти пустота.
Через двадцать минут Максим заходит, показывает телефон — он забронировал номер в гостинице «Ибис», три ночи, девять тысяч рублей.
— Отвёз?
— Вызвал ей такси. Она не взяла трубку, написал адрес в сообщении.
Я киваю. Мы ужинаем молча. Он моет посуду, я вытираю. Всё как обычно, но что-то изменилось. Что-то тонкое, незаметное — как трещина в стекле, которую видно только на свету.
Ночью я лежу и смотрю в потолок. Максим спит, и дышит ровно. Я думаю о том, что Людмила Петровна позвонит завтра. Или послезавтра. Скажет, что простила. Что мы семья. Что нужно держаться вместе.
И Максим ответит. Конечно, ответит.
А я... я не знаю, сколько раз ещё смогу сказать «нет» за нас обоих.