Он положил передо мной телефон экраном вверх, как повестку в суд.
— Покажи расходы. Мама посчитала, что ты слишком много тратишь на себя, — голос у Артёма был ледяной, будто он зачитывал приговор.
Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. За окном моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками. Как слёзы, подумалось мне, но плакать я не собиралась.
— Что именно мама посчитала? — я говорила медленно, отчётливо выговаривая каждое слово.
— Ну... она заметила, что ты часто что-то заказываешь. И в парикмахерскую ходишь каждый месяц. А ещё эти твои кремы...
Кремы. Я посмотрела на свои руки — сухие, с цыпками у ногтей. Тот самый крем за триста рублей, который я купила в аптеке три недели назад, всё ещё стоял в ванной наполовину полным.
— Артём, — я поставила чашку на стол, и фарфор звякнул о дерево резко, злобно. — Мы женаты пять лет. Я работаю. У меня своя зарплата.
— Но мы же семья, — он сел напротив, и я увидела, что он избегает смотреть мне в глаза. — Семейный бюджет должен быть общим. Мама говорит, что жена обязана согласовывать крупные траты.
Крупные траты. Я мысленно прокрутила последний месяц. Стрижка — тысяча двести. Джинсы, потому что старые протёрлись на коленях — две с половиной. Книга — пятьсот. Подарок племяннице на день рождения — восемьсот.
— А сколько, по мнению твоей мамы, я имею право тратить?
Он молчал. За стеной соседи включили телевизор, оттуда донеслись взрывы смеха — какое-то шоу.
— Она не называла сумму, — наконец выдавил Артём. — Просто сказала, что нужно экономить. Мы же копим на машину.
На машину. Которую он хотел купить год назад, потом полгода назад, потом через три месяца. Которую его мама каждое воскресенье обсуждала за обедом, перечисляя марки и цвета, будто выбирала обои.
— Артём, я в этом месяце отдала в общий бюджет двадцать тысяч. Как всегда. Половину зарплаты. На продукты, коммуналку, твою подписку на онлайн-кинотеатр. Остальное — моё. Мы так договаривались.
— Ну да, но... — он потёр переносицу. — Мама считает, что если больше откладывать, то к весне...
— Стоп, — я встала. Ноги ватные, но я заставила себя выпрямиться. — Твоя мама считает. А ты что считаешь?
Он поднял на меня глаза — серые, усталые, с мелкими морщинками в уголках. Мне вдруг вспомнилось, каким он был шесть лет назад, когда мы познакомились. Смешливым, лёгким, с вечной шуткой на языке. Он дарил мне нелепые открытки с котиками и читал вслух стихи Бродского, запинаясь на сложных местах.
Когда это всё ушло?
— Я считаю, что мама права, — сказал он тихо. — Она опытнее. Она знает, как вести хозяйство.
Вести хозяйство. Как будто я не та, кто каждое утро встаёт в шесть, чтобы приготовить завтрак. Не та, кто стирает, гладит, вытирает пыль с этих идиотских фарфоровых статуэток, которые его мама притащила нам в подарок.
— Хорошо, — я открыла телефон, зашла в банковское приложение. — Смотри.
Я развернула экран к нему. Список покупок за месяц: продукты, бытовая химия, лекарства для его бабушки (две тысячи триста, между прочим), новая сковородка, потому что старая прогорела.
— Вот мои траты «на себя», — я листала дальше. — Стрижка — раз в два месяца, не каждый. Джинсы — потому что в старых я не могла появиться на работе, там была дыра размером с кулак. Крем для лица — аптечный, не люксовый. Книга — одна, за месяц. Одна, Артём.
Он смотрел в экран, и я видела, как на его скулах заходили желваки.
— А теперь покажи, сколько ты потратил на пиво с друзьями в прошлую пятницу.
— Это другое...
— Покажи, сколько ушло на твою новую клюшку для гольфа.
— Мне она нужна для...
— Для чего? Ты играешь раз в три месяца! — я не кричала, но голос стал жёстче, острее. — Клюшка — семь тысяч. Семь. А я должна отчитываться за джинсы.
Он молчал. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику.
— Знаешь, что самое страшное? — я села обратно, вдруг почувствовав, как уходят силы. — Не то, что твоя мама лезет в наши финансы. А то, что ты позволяешь.
— Она просто беспокоится...
— Она контролирует. И ты ей помогаешь.
Мы сидели в тишине. Холодильник загудел, включился. Где-то капала вода — наверное, кран в ванной, надо было починить.
— Я устала, — сказала я. — Устала оправдываться за каждую мелочь. Устала слышать, что я недостаточно экономная, недостаточно хозяйственная, недостаточно... правильная.
— Лен, не надо так, — он протянул руку через стол, но я не ответила на жест.
— Твоя мама звонит тебе каждый день. Каждый, Артём. Она спрашивает, что я готовлю на ужин. Она присылает статьи о том, как правильно гладить рубашки. Она приезжает без предупреждения и проверяет, помыла ли я пол за холодильником.
— Она просто заботится...
— Она вытесняет меня из моего же дома! — я наконец повысила голос, и он вздрогнул. — А ты не видишь. Или не хочешь видеть.
Он встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, спиной ко мне.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Вопрос висел в воздухе. Я смотрела на его спину — чуть сутулую, в старом домашнем свитере с растянутым воротом.
— Хочу, чтобы ты был на моей стороне. Хотя бы иногда.
Он обернулся. В его глазах было что-то похожее на растерянность.
— Я на твоей стороне.
— Нет. Ты на стороне спокойствия. Тебе проще согласиться с мамой, чем спорить. Проще попросить меня показать расходы, чем объяснить ей, что это не её дело.
Он открыл рот, закрыл. Потом снова открыл:
— Она одна. После смерти отца ей тяжело. Я не могу её расстраивать.
И вот тут я поняла. Он боится. Боится огорчить маму, боится конфликта, боится быть плохим сыном. А я — я должна понимать, прощать, подстраиваться.
— Мне тоже тяжело, — сказала я тихо. — Но моё «тяжело» почему-то не считается.
Мы стояли на кухне, и между нами было три метра расстояния. Всего три метра, но казалось — пропасть.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец. — Объясню, что ты сама распоряжаешься своими деньгами.
— Правда?
— Правда.
Но я видела, как он отводит взгляд. Слышала, как в его голосе нет уверенности. И знала: завтра его мама позвонит, скажет что-то про неуважение или про то, что она «только хотела помочь», и он снова сдастся.
На следующий день я открыла отдельный счёт. Перевела туда свою половину зарплаты — ту, что оставалась после взноса в общий бюджет. Поставила пароль.
Артём ничего не спросил. А я ничего не объяснила.
Мы всё ещё вместе. Всё ещё спим в одной постели, завтракаем на той же кухне. Его мама всё ещё звонит каждый день.
Но теперь у меня есть граница. Тонкая, почти невидимая — но моя. И я не собираюсь её стирать.
Даже если это значит, что мы так и останемся на разных сторонах пропасти.