Олег орал так, что соседи снизу стукнули шваброй по потолку. Я стояла у окна и смотрела на двор, где рабочие разгружали мешки с цементом — ремонтировали подъезд напротив.
— Квартира теперь наша! — Он размахивал руками, как будто дирижировал невидимым оркестром. — Кричал олег. И плевать, что ты купила её до свадьбы, мы теперь одна семья!
Я молчала. Три года назад, когда подписывала договор купли-продажи, я была одна. Двадцать восемь лет, менеджер в строительной компании, съёмная однушка на окраине и мечта о своём угле. Копила шесть лет — откладывала с каждой премии, с тринадцатой зарплаты, даже с отпускных. Мама давала понемногу, но основное — моё. Сорок два квадратных метра на четвёртом этаже, панельный дом, но с новыми окнами и свежим ремонтом от застройщика.
Олега я встретила через полгода после покупки. Он работал водителем-экспедитором, возил стройматериалы. Улыбчивый, лёгкий, умел слушать. Рассказывал про детство в деревне, про бабушку, которая пекла пироги с капустой. Мне нравилось, что он не задавал вопросов про деньги, не интересовался, сколько я зарабатываю. Казалось — бережёт меня.
Свадьбу играли скромно, человек на тридцать. Его мама, Галина Петровна, приехала за три дня до торжества и сразу начала:
— А квартирка-то неплохая. Олежек, смотри, какая жена тебе досталась — хозяйственная.
Она гладила занавески на кухне, заглядывала в шкафы. Я тогда не обратила внимания — мать жениха, волнуется, хочет всё разузнать. Олег только смеялся:
— Мам, не смущай Свету.
После свадьбы мы зажили обычной жизнью. Олег переехал ко мне с двумя сумками вещей и гитарой, на которой так и не научился играть. Деньги сначала складывали в общий конверт — на продукты, на коммуналку. Я зарабатывала больше, но не считала это проблемой. Семья же.
Первый звонок прозвенел через полгода. Галина Петровна приехала погостить на неделю, осталась на три. Однажды утром я услышала её голос на кухне:
— Олег, ты должен настоять на переоформлении. Это несправедливо — жить в её квартире, как приживал какой-то.
Я замерла за дверью спальни. Олег молчал, потом пробормотал:
— Мам, ну зачем это сейчас...
— Как зачем? А вдруг она тебя выгонит? Что ты будешь делать — на улицу?
Я вошла на кухню. Галина Петровна обернулась, лицо натянутое, улыбка дежурная.
— Светочка, доброе утро. Я вот Олежке говорю — надо вам всё правильно оформить. По закону ведь, если брак, то имущество общее.
Я налила себе кофе, медленно, чтобы руки не дрожали.
— Галина Петровна, квартира куплена до брака. Это моя собственность.
— Ну, формально-то да. Но вы же семья! — Она всплеснула руками. — Неужели тебе не жалко сына?
Олег сидел и смотрел в тарелку. Я ждала, что он скажет хоть слово. Но он молчал.
После того разговора Галина Петровна уехала, но что-то изменилось. Олег стал задумчивым, иногда смотрел на меня странно — будто оценивал. Однажды вечером, когда мы смотрели сериал, он вдруг спросил:
— Слушай, а ты правда не хочешь меня вписать в собственники?
Я выключила телевизор.
— Зачем это нужно?
— Ну... мы же муж и жена. Мама говорит, что это правильно.
— Мама говорит.
Он замолчал. Потом встал, ушёл на кухню курить на балконе, хотя обещал бросить.
Следующие месяцы прошли в странном напряжении. Олег начал приходить позже, ссылался на задержки на работе. Я не проверяла — верила. Но однажды, когда искала зарядку для телефона, наткнулась на его переписку с матерью. Он забыл закрыть мессенджер на планшете.
«Сынок, не будь тряпкой. Настаивай. Она тебе жена или кто? Если любит — согласится. А нет — значит, и не любит вовсе».
«Мам, я не знаю, как это поднять. Она сразу злится».
«Злится, потому что жадная. Ты что, не мужик? Скажи прямо — или переоформляем, или я не чувствую себя хозяином».
Я закрыла планшет. Села на диван. В голове было пусто.
Вечером я сказала:
— Олег, нам надо поговорить.
Он напрягся сразу.
— О чём?
— О квартире. О том, что ты обсуждаешь меня с мамой. О том, что ты молчишь, когда она говорит гадости.
Он покраснел, отвёл глаза.
— Я не обсуждаю. Просто... мама волнуется за меня.
— Она не волнуется. Она хочет, чтобы ты получил половину квартиры.
— А что тут такого? — Он вскинулся. — Мы же семья! Почему всё должно быть только на тебе?
— Потому что я купила её на свои деньги. До того, как мы встретились.
— Ну и что? — Голос его стал громче. — Я теперь кто? Квартирант? Ты каждый день мне напоминаешь, что это твоё?
— Я ни разу не напоминала.
— Не словами! Но ты же думаешь так!
Я посмотрела на него — на красное лицо, на сжатые кулаки. И вдруг поняла: он действительно верит в то, что говорит. Ему внушили, и он поверил.
— Олег, — я говорила тихо, медленно. — Если завтра я впишу тебя в собственники, что изменится? Ты станешь больше зарабатывать? Больше помогать по дому? Или просто успокоишься, что теперь можешь претендовать на половину?
Он молчал. Потом выдавил:
— Я бы чувствовал себя увереннее.
— За мой счёт.
— Это не за твой счёт! Это нормально!
Мы не разговаривали три дня. Он ночевал на диване, я — в спальне. Потом он вдруг пришёл с работы раньше, принёс цветы — дешёвые хризантемы из ларька.
— Прости. Я не хотел так. Просто мама... она вбила мне в голову.
Я взяла цветы, поставила в вазу.
— Олег, мне не нужны извинения. Мне нужно понять: ты на чьей стороне?
— На твоей, конечно.
— Тогда скажи маме, чтобы больше не лезла в наши дела.
Он кивнул. Но я видела — он не скажет.
Прошло ещё два месяца. Галина Петровна снова приехала, теперь уже без предупреждения. Я пришла с работы — она сидит на кухне, пьёт чай.
— Светочка, я мимо проезжала, решила заглянуть.
Олег стоял у плиты, жарил картошку. Виноватый, как школьник.
— Мам приехала ненадолго, — пробормотал он.
Я молча прошла в комнату, сбросила туфли. Через минуту Галина Петровна появилась на пороге.
— Света, давай начистоту. Ты же умная девушка. Зачем тебе это напряжение? Впиши Олега в собственники — и живите спокойно.
— Галина Петровна, это не ваше дело.
— Как не моё? Это мой сын!
— И это моя квартира.
Она сузила глаза.
— Значит, ты его не любишь. Если бы любила — поделилась бы.
— Любовь — это не сделка.
— Для тебя, может, и не сделка. А для него? Он живёт в вечном страхе, что ты его выгонишь.
— Я никогда не говорила, что выгоню.
— Но ты можешь! Вот в чём дело! — Она повысила голос. — А если ты его бросишь — что он получит? Ничего!
Я встала.
— Если он меня любит, он не думает о том, что получит после развода.
Галина Петровна побледнела. Развернулась, вышла. Хлопнула дверь в кухню.
Вечером Олег устроил тот самый скандал. Кричал, что я эгоистка, что я не ценю его, что он устал жить на птичьих правах. Я стояла у окна и смотрела на двор. Рабочие уже закончили разгрузку, уехали. Стемнело.
Когда он замолчал, я сказала:
— Собери вещи.
Он замер.
— Что?
— Собери вещи и уезжай. К маме, к друзьям — куда хочешь.
— Ты... ты меня выгоняешь?
— Я даю тебе то, чего ты хочешь. Свободу от моей квартиры.
Он стоял, открыв рот. Потом вдруг сел на диван, закрыл лицо руками.
— Света, прости. Я не хотел. Я просто... я запутался.
— Ты не запутался. Ты сделал выбор.
Он уехал на следующий день. Забрал сумки, гитару. Оставил ключи на тумбочке в прихожей.
Я подала на развод через неделю. Олег не возражал, не требовал ничего. Расписались тихо, без свидетелей, в том же загсе, где год назад играли свадьбу.
Теперь я снова живу одна. Квартира всё та же — сорок два квадратных метра, четвёртый этаж. Иногда вечером сижу у окна, смотрю на двор. Рабочие давно закончили ремонт подъезда напротив, теперь там новая плитка и домофон.
Я не жалею. Но иногда думаю: может, если бы он хоть раз заступился — не за квартиру, а за меня — всё было бы иначе.