Я увидела его через глазок — стоит, переминается с ноги на ногу, плечом к косяку прислонился. Деверь мой, Олег. В пятницу вечером, когда Серёжа в командировке, а я только дочку уложила.
— Открой, Лен, — глухо так, сквозь дверь. — Поговорить надо.
Я сняла цепочку. Он вошёл, пахло от него сигаретами и чем-то кислым. Куртка мятая, глаза бегают.
— Чай будешь?
— Не надо. — Присел на край дивана, руки меж коленей сцепил. — Лена, ты же понимаешь, я бы не пришёл, если б совсем... В общем, мне нужно двести тысяч. На неделю всего. Верну как миленький, честное слово.
Я поставила чайник, хотя он отказался. Мне нужно было время подумать.
— Олег, у меня таких денег нет.
— Есть. — Он поднял голову, и я увидела что-то отчаянное в его лице. — У вас с Серёжей есть. Вы же откладываете на квартиру, я знаю.
Знает. Конечно знает — Серёжа небось рассказал, гордился, как мы по пятнадцать тысяч каждый месяц прячем, как зубами грызём этот город, чтобы дочери своё жильё оставить.
— Это наши деньги, — сказала я тихо. — Мы три года копим.
— Верну! — Он вскочил. — Лен, ты же видишь, мне реально плохо. Я влип по-крупному. Если не отдам — проблемы будут. Серьёзные.
— Какие проблемы?
Он отвернулся к окну. За спиной у него дрожали плечи — то ли от холода, то ли от страха.
— Взял у одних людей. Обещал вернуть в срок. Не вышло. Теперь проценты капают, и они уже не шутят.
— Ростовщики? — У меня похолодело внутри. — Олег, ты что, совсем?
— Не ростовщики. Просто... знакомые. Но серьёзные.
Я налила себе чай, села напротив. Смотрела на него и вспоминала, каким он был пять лет назад — весёлым, с гитарой, с планами открыть своё дело. Потом дело прогорело. Потом жена ушла. Потом началось это — вечные долги, обещания, занятые деньги то у матери, то у брата.
— А почему ты к Серёже не обратился?
— Он не даст. — Олег усмехнулся криво. — Он же умный, твой муж. Он просчитает на три хода вперёд и скажет: нет, Олег, ты сам виноват, разбирайся сам. А ты... ты добрая. Ты всегда меня жалела.
Вот оно. Он пришёл не к брату, а к его жене. Потому что думает, что я мягче, слабее, что мной можно манипулировать.
— Откуда ты знаешь, что я дам?
— Ну дашь же? — Он шагнул ближе, и я невольно отступила. — Лен, я же семья. Серёжа — мой брат. Неужели ты дашь мне пропасть?
Я поставила чашку. Руки дрожали.
— Если я дам тебе эти деньги, — сказала я медленно, — ты их не вернёшь. Ты никогда не возвращаешь. Ты брал у свекрови на «временные трудности» — не вернул. Ты брал у Серёжи на «проект» — не вернул. Ты не умеешь возвращать, Олег. Ты умеешь только брать.
Лицо его потемнело.
— Значит, не поможешь.
— Не помогу.
Он метнулся к двери, дёрнул ручку. Я шагнула следом, сердце колотилось.
— Отойди от двери! — крикнула я. — Я не благотворительный фонд, чтобы гасить твои долги!
Он обернулся. В глазах — злость и что-то ещё. Обида, наверное.
— Значит, так, да? Значит, чужая стала?
— Не чужая. Просто не дура.
Мы стояли в тишине. Слышно было, как за стеной соседи телевизор включили, как на лестничной площадке хлопнула дверь лифта.
— Ладно, — выдохнул он. — Понял. Спасибо за гостеприимство.
Я не ответила. Он ушёл, и я закрыла дверь на все замки, прислонилась лбом к холодному металлу.
Серёже я рассказала в воскресенье, когда он вернулся. Он слушал молча, потом обнял меня.
— Правильно сделала, — сказал он. — Я бы тоже не дал.
— А вдруг ему правда угрожают?
— Ему всегда кто-то угрожает. — Серёжа погладил меня по волосам. — Лен, он взрослый человек. Он сам выбирает, как жить.
Через две недели свекровь позвонила. Голос встревоженный:
— Леночка, Олег к вам не приходил? Он денег просил?
— Приходил.
— И что?
— Я отказала.
Пауза. Потом вздох — тяжёлый, усталый.
— Молодец, — сказала она неожиданно. — Я тоже отказала. Надоело. Пусть сам разбирается, я уже не могу.
Мы помолчали.
— Вы не волнуйтесь, — добавила свекровь. — Он выкрутится. Он всегда выкручивается.
Я положила трубку и подумала: а может, именно поэтому он и не выкарабкается никогда — потому что мы всегда верим, что он выкрутится. Потому что всегда ждём, что в последний момент кто-то подставит плечо.
Олег не звонил больше. Серёжа сказал, что видел его на прошлой неделе — устроился охранником в торговый центр, снимает комнату на окраине. Живёт. Справляется как-то.
А я иногда думаю: правильно ли я поступила? И каждый раз прихожу к одному — да, правильно. Потому что жалость — это не помощь. А помощь — это не когда ты гасишь чужой пожар своими деньгами, а когда ты не даёшь человеку сгореть в собственной безответственности, протягивая спички снова и снова.
Наши двести тысяч лежат на счету. Ещё год — и хватит на первый взнос. Дочка подрастает, скоро в школу. Жизнь идёт.
А Олег... Олег справится. Или не справится. Но это уже не мой выбор.